Давно ушедшая во тьму

Глава 5 Следующей ночью Рошин ждала её на кухне с кубком крови, катушкой ленты и линейкой. — Думаю, нам пора раздобыть тебе одежду, — пояснила она. — Раз уж мы здесь надолго. — Это еще зачем? — Поппи плюхнулась за стол и принялась пить. Скамья была выше, чем она привыкла, и до пола доставали только кончики пальцев. Она заболтала ногами, как маленькая девочка в те дни, когда мать усаживала её на кухне обрезать морковную ботву и нарезать корнеплоды ровными кружочками. — Я не то чтобы жалуюсь, но не понимаю, зачем мне что-то, кроме пары сорочек. Либо у вампиров напрочь отсутствует обоняние, либо я совсем перестала потеть. — В основном перестала. Но рано или поздно тебе придется вернуться в общество. Нельзя же, чтобы ты совсем отвыкла от того, как подобает одеваться женщине, верно? Поппи окинула ироничным взглядом кожаные штаны и закатанные рукава рубашки Рошин. — Женщине, говоришь? — К твоему сведению, при необходимости я умею одеваться в высшей степени женственно. — Ну конечно, милочка. Покажи-ка мне тот капор, в котором ты щеголяла по пабам. — Я же говорила, тот капор был мне к лицу. А теперь встань, пожалуйста. Поппи повиновалась, разведя руки в стороны, как пугало. Рошин действовала сноровисто, хотя Поппи с тайным торжеством заметила, как её пальцы дрогнули, когда она обхватывала лентой талию и грудь. — Вот и всё. — Рошин набросала цифры на чистой странице потрепанного тома «Тома Джонса». — Сбегаю в деревню на рассвете. Должна обернуться к закату. — На рассвете? А как же... что с нами происходит на солнце? Таем, как свечной воск? Рошин поморщилась: — Боюсь, всё несколько мрачнее. — Мрачнее, чем растаять? — Скорее, как бумага, брошенная в огонь. — Она пошевелила пальцами в воздухе, изображая языки пламени. — Пых — и нет. Поппи стало не по себе. — И ты пойдешь туда в такой час? — Не беспокойся. Я оденусь по погоде. Так она и сделала. Когда утро было уже на пороге, Поппи помогла Рошин облачиться в длинное платье из темного муслина с рукавами до самых запястий. Рошин надела перчатки, капор («Прелестно», — вынесла вердикт Поппи) и обмоталась таким широким шарфом, что он скрыл почти всё лицо. В руках она держала немодно огромный зонтик; когда она его раскрыла, посыпалась пыль. Всё на ней было цвета самой грязной воды из-под швабры — темно-серым, неприятным, почти черным. — И ты собираешься в этом бежать? Фигура, погребенная под слоями ткани, кажется, пожала плечами: — Я практиковалась. Поппи помахала Рошин вслед, провожая её в нарастающий свет и наблюдая, как та становится всё меньше и меньше вдали. Рошин бежала легко, её ноги едва касались клевера, а юбка развевалась за спиной. Солнце над головой казалось гнетущим восковым шаром, беспощадным к заросшим угодьям; оно высвечивало все изъяны, которые милостивая ночь вплетала в свою тихую музыку. В желтоватом утреннем свете Поппи увидела их дом таким, каким он не был: нестриженые живые изгороди, запущенные клумбы, палая листва, которую давно пора было сгрести на компост. Это было всё равно, что застать Минну без румян и белил и устыдиться за старую женщину, видя её голое, мучительно человеческое лицо. Поппи закрыла дверь перед лицом дня — из жалости к лугу, истинной хозяйке этого дома. При виде закрытой двери её охватило чувство безопасности. После времени, проведенного в безмолвном ночном уединении Кавенли, внешний мир казался змеиным логовом. Помимо солнечного света, там были разбойники, телеги и соблазны — всё, что могло унести Рошин, сбить её с ног или затянуть в омут. «Такие сухари всегда возвращаются», — напомнила себе Поппи. Рошин вернется. Обязательно вернется. — Вернется, вернется, — бормотала Поппи, лежа в постели и пытаясь унять мысли. Но разум, как всегда упрямый, отказывался подчиняться. Стоило закрыть глаза, как перед ней возникал удаляющийся силуэт Рошин — темное пятно на ослепительно ярком холсте. А когда она пыталась переключиться (выбрав в памяти торт, медленно вращающийся, изящно украшенный вишнями и завитками глазури), туда врывалась Кейн — она влетала в двери Кавенли, снося их с петель и требуя то, что принадлежало ей по праву. Поппи проворчала что-то невнятное, открыла глаза и уставилась на бордовый балдахин. Тяжелый дамаск стал её ежедневным спутником в трансе, последним, что она видела перед тем, как звучный голос Рошин погружал её в сон. Было слишком тихо. — Проклятье. Рошин сказала, что идет только в деревню и что вернется. Конечно, она вернется. Но вдруг она соскучилась по покою своего долгого одиночества? Вдруг Поппи уже потребовала от неё слишком многого? А вдруг она вспыхнула, как скомканный бумажный шарик? Поппи откинула одеяло, смирившись с тем, что день пройдет в тревоге. Может, стоит хоть немного привести дом в порядок? Им тут торчать целый год, в конце концов. Это меньшее, что она может сделать — превратить это место в жилье. Она решительно зашагала по коридору. Цветы, встретившие её после второго рождения, завяли. Она, было, подумала выйти в сад за свежей заменой — на прошлой прогулке она заприметила сочные заросли армерии, — но вовремя вспомнила о своей огнеопасности. Ну что ж. С тем же успехом можно потратить время на паутину. Спустя два часа она была серой от пыли, но чувствовала гордость за проделанный труд. Она извела все паучьи сети между своей комнатой и кухней, кроме одной: великолепного лабиринта, в котором жирный черный паук лениво обедал мумифицированной добычей. Поппи слишком уважала это создание, чтобы беспокоить его. В конце концов, в доме, где живут вампиры, должен быть хоть один штатный паук. Обойтись совсем без него было бы непростительным упущением. Найдя почти чистую тряпку, она принялась протирать портреты, заодно их поправляя. Они датировались аж пятнадцатым веком: бледные женщины во всевозможных исторических нарядах. Некоторые лица повторялись на разных картинах с разницей в сотни лет. По мере приближения к современности портреты встречались всё реже, будто кто-то поснимал часть картин со стен, не потрудившись закрыть пустоты. Рошин в галерее не было вовсе, зато Кейн встречалась постоянно — неизменно с полуприкрытыми веками и хитрой ухмылкой, даже если стиль письма требовал более безмятежного выражения лица. Поппи стоило огромных усилий не обыскать дом в поисках ножа, чтобы искромсать эту нарисованную усмешку в клочья. Она посмотрела вдоль коридора на множество закрытых дверей. Они напомнили ей сказку о Синей Бороде и его семи женах, которую она яростно ненавидела. Зачем выходить за человека, у которого есть тайные комнаты и список исчезнувших жен? Мужчины и без жутких легенд народ утомительный. Всё же сказка заставила её помедлить — но лишь до тех пор, пока она не вспомнила, что этот дом принадлежит всему её роду, вплоть до самой Поппи. Он принадлежит ей так же, как и Рошин. И если Поппи найдет шкаф, набитый трупами жен, они по праву станут её собственностью. Вооружившись этим неоспоримым аргументом, она начала открывать двери. Заваленная старой трухой библиотека не изменилась, равно как и несчастные спальни, и чертов нужник. Ей удалось отыскать вполне пригодный кабинет и музыкальную комнату с богато украшенным клавикордом, который отчаянно нуждался в настройке, но в остальном был исправен. Она сделала себе пометку вернуться сюда ночью, открыть окна и выветрить затхлость. Свежий воздух пойдет им на пользу. Не то чтобы она была против того, чтобы проводить время с Рошин на кухне, сидя в креслах у очага в пляшущем оранжевом сиянии... Пожалуй, с этими комнатами можно и не спешить. Торопиться некуда. Она открывала дверь за дверью, с облегчением обнаруживая лишь ненужный средневековый солярий с избыточным декором. Разумеется, последняя дверь, та самая, что пряталась в тени в самом конце коридора, оказалась заперта. Поппи слышала о Пандоре, о Психее, о жене Синей Бороды — о женщинах, наказанных за роковое любопытство. Но это был её дом, и она была Поппи Кавендиш. Никакие двери и нравоучительные сказки не могли её остановить. В конце концов, она же не умеет читать. Она подцепила замок набором шпилек, найденных в какой-то истлевшей дамской опочивальне, и тот поддался; дверь бесшумно скользнула в сторону. Эта комната была меньше остальных, вероятно, изначально предназначенная для слуг или хранения вещей — или, надо полагать, для хранения вещей слуг. Внутри было пустовато: только удобное кресло и ряд картин, прислоненных к стене. Поппи знала, что увидит, еще до того, как посмотрела. И всё же она посмотрела. Лицо Рошин взирало на неё с каждого холста. На самом раннем она была в лавандовом парчовом платье, талия затянута в корсет на китовом усе, волосы уложены локонами. Художник явно приукрасил её черты, смягчив остроту скул и носа, но она всё равно выглядела прелестно. Недосягаемая и древняя, с искрой веселья в серебристых глазах. Поппи протянула руку, чтобы коснуться картины, но вовремя спохватилась. Хмыкнув, она всё равно коснулась холста, обводя нежную, как у младенца, щеку женщины, которая, как она знала, была куда, куда острее. На следующей картине был изображен салон. Только женщины: одни сидели за столами, другие разливали подозрительно темное красное вино или шептались, прильнув друг к другу. Рошин была изображена в образе юноши: длинный жилет с оборками и пышные кюлоты. На голове — мужской парик, локоны спадают на спину. Её пальцы были прописаны с изысканной точностью, каждая косточка была на месте; она передавала большое гусиное перо ухмыляющейся Кейн. Очевидно, для Рошин было обычным делом позировать в мужском платье, особенно на парных портретах с Кейн. Она была в жюстокорах и бриджах, в рубашках с жабо, в треуголках и с манжетами, и даже в массивном парике времен Людовика XIV, который вызвал у Поппи невольный смешок. И рядом с ней, напудренная, в перьях и полная спеси, всегда была Кейн, неизменно положив собственническую руку на плечо Рошин. Последняя картина была самой большой. На ней Рошин была изображена в образе кентавра. Грудь была широкой и без женских очертаний, но это, несомненно, была она — это было самое точное изображение её лица из всех: волевой подбородок, резкие скулы. Глаза были опущены и затуманены, рот застыл в скорбной гримасе. Она прижимала к боку лук и стрелы. Рядом стояла Кейн, увенчанная лаврами и сжимающая большую церемониальную алебарду. На этой картине она не ухмылялась; её лицо было грозным. Обличающим. Её рука вцепилась в волосы Рошин и тянула их. Рошин сжималась. — «Паллада и кентавр». Поппи вздрогнула. Рошин стояла в дверном проеме. На ней всё еще было длинное платье, но она уже скинула капор, перчатки, туфли и отложила зонт. Вырвавшись из плена холста, она была мучительно прекрасна. Ни один художник не смог бы передать этот ум в её проницательных глазах, это очаровательное колебание в походке. Всю её — высокую, стройную и осторожную. — Прости, — выпалила Поппи, бросаясь к двери. — Я не хотела... — Ты не сделала ничего плохого. — Рошин преградила ей путь рукой. — Я и не знала, что они здесь. Думала, она их уничтожила. — Она вошла в комнату, по очереди изучая каждую картину. Улыбнулась одной, тихо и коротко рассмеялась. Поппи наблюдала за ней, чувствуя, как небитое сердце подступает к горлу. Рошин остановилась перед последней картиной. — Узнаешь её? — А должна? — Это по мотивам Боттичелли. Довольно известная картина. В оригинале у кентавра борода. — Это какой-то миф? — Вроде того. — Она склонила голову, глядя на изображение бесстрастно и изучающе. — Здесь больше символизма. Кейн — это Афина, богиня мудрости. Кентавры же считаются существами распутными. Они олицетворяют дикую, необузданную страсть. — Она... оу. — Не слишком тонко. — Это было в то время, когда... — Да. — Рошин коснулась пальцем рамы. Тот остался чистым. — Это было после того, как я сказала Кейн, что хочу перестать охотиться на людей. Так она выразила свой отказ. Поппи не смогла сдержать стон: — Рошин. — Всё в порядке, Поппи. Ничего не было в порядке. Совсем. Поппи чувствовала себя беспомощной перед лицом этого монументального, запечатленного в масле кошмара, который длился десятилетие за десятилетием. Она пересекла комнату и потянулась к руке Рошин. Та приняла её, переплетая свои пальцы с пальцами Поппи. Вместе они смотрели на картину; голова Поппи опустилась на плечо Рошин. — Грудь получилась хорошо, — заметила Поппи спустя несколько минут тишины. — М-м. Мне нравилось выглядеть мужчиной на картинах. Мы обсуждали возможность изобразить меня в образе Диониса, с... э-э... — Она неопределенно махнула рукой вниз. — С хером? — Да. — Она качнулась с пятки на носок. — С ним. Но после нашей ссоры она решила, что мы напишем вот это. — Она хотела владеть тобой. — Поппи почувствовала, как её ладонь сжимает руку Рошин, но не могла остановиться. — Это не любовь. Это жестокость. — Поппи... — Картины здесь не запылились. Петли на двери смазаны. Она была здесь. Она сюда приходит. — Похоже на то. — Она вернется за тобой? — Страх шевельнулся в животе. Поппи ощутила внезапное, ослепляющее желание срубить дерево, распустить его на доски и заколотить все двери и окна. Ей казалось, она видела погнутую шпагу в углу одной из заброшенных спален. Неужели так трудно научиться ею владеть? — Мне нужно знать. Мы должны быть готовы. — Она не вернется. — Ты звучишь чересчур уверенно для кентавра, которого таскают за волосы. — Не вернется, Поппи. — Рошин прерывисто вздохнула. — Я расскажу тебе всё, просто... я приготовила для тебя питье и развела огонь. Давай оставим это место. Можно мне... — Она издала короткий смешок, похожий на всхлип. — Можно мне называть это место «домом с привидениями», если я сама здесь — каждый призрак?