Давно ушедшая во тьму

Глава 6 Они перешли на кухню и заняли свои привычные места у очага. Рошин уже вернула свое кресло на прежнее место, по другую сторону огня. Было невыразимо глупо тосковать по тем нескольким часам, что кресла простояли бок о бок. Впрочем, быть глупой девчонкой — далеко не самое худшее, что может случиться в жизни. Рошин протянула Поппи кубок с заячьей кровью. — Знаешь, я была уверена, что та комната заперта. — Хочешь, чтобы я солгала? — Пожалуй, нет. — Глаза Рошин мерцали в отсветах пламени. — Есть ли предел твоим талантам? — Взлом замков — дело нехитрое. Нужна пара шпилек и полное отсутствие уважения к чужой собственности. В ответ губы Рошин едва заметно дрогнули в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. — Как сходила в город? — Сносно. Присмотрела тебе кое-что. Заберу через неделю. — Что-нибудь розовенькое есть? Рошин поджала губы. — Тебе это нравится? — Тебя это удивляет? — Нет, просто... — Она заерзала. — Нам нужно держаться незаметно. Лучше не привлекать внимания. А ты в розовом... — Привлекаю внимание? — На тебя бы все оборачивались. — Льстишь. И не читай мне нотаций о незаметности. Помнится, ты вышла из дома в наряде той сказочной девицы. Ну, которая любит выбирать чечевицу из золы. — Она не... неважно. Черный цвет не отражает солнце. Так безопаснее. — «Черный» — это ты слишком щедро назвала это нечто. Ты в нем как паучиха, радость моя. — Я никогда не имела ничего против пауков. Они едят мошкару. О, и еще... — Она поспешно подошла к длинному столу и вернулась с новым пером, чернильницей, толстой пачкой бумаги и охапкой конвертов, которые едва удерживала в руках. Она посмотрела на них, поискала глазами несуществующую столешницу и моргнула. — Пожалуй, отнесу это обратно. — Ты же знаешь, что я не умею писать, — крикнула ей вслед Поппи. — Да, знаю. — Снова с пустыми руками, Рошин плюхнулась в кресло, поджав ноги; босые ступни выглядывали из-под подола. — Я подумала, ты могла бы продиктовать. Может, отправим письмо Лиззи? — Я рассказывала тебе про Лиззи? Рошин опустила голову, её взгляд метался по сторонам. — Немного. Всего лишь вскользь. Пару раз упомянула имя. Но Рошин слушала и запомнила. Пальцы ног Рошин, выглядывавшие из-под юбки, напоминали репку, которую вот-вот вытянут из земли. Десять пальцев — длинных, тонких и светлых. Будь Поппи оружейником, она бы выковала для них крошечные железные щиты. И для её рук, и для её тонкой талии, и для костлявых коленей, и для всего лица — длинный шлем, чтобы защитить эти скулы и острый подбородок. В окнах были щели, в которые задувал ветер. Почти все рамы были перекошены. На двери висела защелка, прикрученная к мягкому, рассохшемуся дереву. Хорошего пинка она бы не выдержала. — ...стальные перья — это очень интересно, — продолжала Рошин. — Когда я в прошлый раз была в лавке писчих принадлежностей, там продавали только гусиные. — Нам стоит ждать, что Кейн придет сюда? Челюсть Рошин сжалась. — Поппи. — Почему мы не готовимся? Мы только болтаем, бегаем и... — Смотрим друг на друга. Читаем. Вместе впадаем в транс. И всё это время опасная бессмертная женщина замышляет, как вернуть свой главный трофей. — Пока мы в безопасности. — Ты не можешь этого знать. Не можешь! — голос Поппи сорвался. Она вспомнила комнату, полную картин — чистую, уютную, обжитую. Вспомнила десять воображаемых щитов, со звоном падающих на пол. — Мы же должны что-то сделать. — Всё хорошо. Не волнуйся. Я... — с видом глубочайшего раздумья Рошин встала и развела руки. Поппи не сразу поняла, что это сочетание застенчивого, отведенного взгляда и напряженных рук — приглашение к объятию. Женщина выглядела так, будто никогда раньше никого не приглашала, будто не знала, как два человека могут так соприкасаться. Словно она видела это когда-то на картине, много лет назад. Она больше не была человеком — ни одна из них не была, если смотреть правде в глаза, — но человечность Рошин была чем-то бесконечно далеким, погребенным не только проклятым укусом, но и полным, абсолютным одиночеством. Сердце Поппи сжалось в мучительный узел. Тело сорвалось с места раньше, чем разум успел среагировать; она бросилась вперед, не в силах остановиться, выронив кубок на каменные плиты — тяжелый грохот она почти не услышала. Она врезалась в Рошин, которая издала короткий изумленный возглас, сменившийся тихим, покорным смешком. Тело Рошин было сухим и жестким, но медленно — невыносимо медленно — она расслабилась. Поппи прильнула к её груди, отдаваясь во власть длинных рук, которые обвили её шею. И, возможно, они всё же были людьми, потому что это мгновение ощущалось как всегда, разве что чуть торжественнее, с приятной тяжестью на плечах Поппи. Через мгновение Рошин снова напряглась. Она пару раз осторожно похлопала Поппи по спине, её ноги начали крошечными шажками отступать назад. Поппи нехотя отстранилась. Она заглянула Рошин в лицо и увидела там растерянность женщины, совершенно не понимающей, что ей делать. Объятие было предназначено для Поппи, конечно. Рошин, которую Кейн истязала так долго, вряд ли стала бы искать утешения у другого человека. Вернуться на свое место было бы актом милосердия. — Спасибо, — сказала Поппи и совершила этот добрый и ужасный поступок, чувствуя на своей коже призрачное тепло тела Рошин. Рошин опустилась в кресло и глубоко вздохнула. — Я пыталась убить Кейн. Поппи отпрянула так резко, что чуть не свалилась со стула. — Что ты сделала? — Вот это всё. Ты. То, что она сделала с тобой, было выше моих сил. Я и раньше думала о том, чтобы покончить с ней, но мне не хватало духа. Каждый раз, когда я видела её рядом с очередной мертвой женщиной, передо мной открывались два пути: вернуться к ней и жить в страданиях или уничтожить её. Я не могла решиться ни на то, ни на другое. И я бежала. Поппи представила себе Рошин — перепуганную и одинокую, смотрящую, как Кейн слизывает кровь с губ. Кейн, склонившуюся над телом очередной безымянной красавицы. Рошин, понимающую, что она опоздала. Что она всегда будет опаздывать. — Но ты. Когда я увидела, что она сотворила... — Пальцы Рошин впились в бедра. — Когда тебя обратили, я поняла, что больше не могу стоять в стороне. Если я собираюсь жить дальше — неважно, хороша ли эта жизнь, правильна ли она, естественна ли, — мой долг остановить её. И я остановлю. — Рошин. — Кубок Поппи всё еще валялся на полу, окруженный ореолом кровавых брызг. — И как ты планируешь это сделать? — Я пойду за ней. Я найду её. — На это могут уйти годы. — Да, — покорно согласилась она. — Скорее всего, так и будет. О, нет. — Ты была с ней так долго. Неужели ты хочешь потратить еще годы на то, чтобы она оставалась центром твоего мира? — Это другое. Никакое это не другое. Это была чертова трагедия. — У тебя еще есть время. Пока я не буду готова выйти к людям, так? Пока я не буду в безопасности. — Разумеется. Я никогда бы не причинила тебе вреда. — И, боже, она говорила искренне. Чувство сквозило в каждом слове. Её глаза сияли в свете огня; отблески пламени превращали их серебро в золото. — Вот и хорошо. Значит, время у нас есть. — Время на то, чтобы убедить Рошин, что этот путь — лишь еще одна палка, которой она собирается бичевать себя до крови. — Давай пока просто наслаждаться жизнью. Ты заслужила отдых, разве нет? — Заслужила ли? — прошептала Рошин с кривой, сомневающейся улыбкой. — Конечно, радость моя. — Поппи прикусила губу, чтобы не расплакаться. Когда она открыла рот, на языке был солоноватый вкус поражения. — Она не важна. Она — ничто. Главное — это ты, Рошин. Ты — весь мой мир. — Поппи... — Если ты хоть словом возразишь, если хоть на йоту принизишь себя, клянусь всеми богами, я заставлю тебя пожалеть. — Не знала, что ты многобожница. «Мне по душе кентавры. Ради одного из них я бы сменила веру», — подумала Поппи. — Если я и не была безбожницей раньше, — сказала она вслух, — то превращение в пьющее кровь ночное отродье вполне могло бы посодействовать, не находишь? Рошин поджала губы. — Знаешь, я хотела было поспорить, но в своих странствиях я встречала больше язычников, чем кого-либо еще. Хотя есть те, кто всё еще находит в вере утешение. — А ты? — Я? О да, католичество... Что ж, скажем так, я больше не вижу нужды принимать причастие, м-м? — Еще бы, когда тебе куда приятнее пропустить вино и перейти сразу к крови. Рошин посмотрела на неё — губы плотно сжаты, взгляд задумчивый и пугающе понимающий. — С тобой легко. — В каком смысле? — Разговаривать. В последнее время я от этого отвыкла. Поппи окинула её взглядом: от растрепанных волос до поджатых пальцев ног. — Есть ли место, где мы будем в безопасности? Где Кейн нас не найдет? — Нет. Прятаться бессмысленно. Если бы она хотела нашей смерти, мы бы уже были мертвы. Или, скорее, если бы она не боялась, что я дам отпор и наврежу ей... или себе. Думаю, сохранение моей жизни для неё почти так же важно, как её собственная. — Но не моей. — О, святые, конечно нет, — небрежно бросила Рошин. — Тебя она убьет в мгновение ока. — Утешила. — Ну, она уже делала это раньше. — Ты про тех девушек, которыми она тебя завлекала? — Я... нет. Я не об этом. — Она подтянула колени к груди, свернувшись калачиком. — Была... была одна девушка. О. Поппи почти физически ощутила горе, повисшее в воздухе. — Кто она была? — Просто девчонка. — Это была ложь. Никто не говорит с такой интонацией о «просто девчонке». Словно она перевернула весь мир. — Кловер. Мы встретили её в Стоунхендже. Кейн любила праздновать солнцестояние, а Кловер была кем-то вроде неодруидки. Из тех, знаете, что любят читать про кельтов. Поппи таких никогда не встречала. — Понимаю. — Я годами была в рабстве у Кейн, просто плыла за ней следом, безмозглая, как облако. А потом я увидела Кловер, и я... — Она замолчала, затем выдохнула. — Я вернулась. Поппи старалась, чтобы в её голосе не прозвучало слишком явное любопытство: — Вот так просто? — Вот так просто. Кейн планировала пробыть там всего две недели, но я убегала к Кловер при любой возможности. При Кейн я притворялась такой же покорной, как всегда, хотя она больше не могла проникать в мои мысли. Я думала, она ничего не замечает. Холод ужаса лизнул позвоночник Поппи. — Она заметила. — Заметила. — Пальцы Рошин чертили на её голенях узоры, казавшиеся бесконечно печальными. — Она была не в восторге, как ты понимаешь. Она... она... — Тебе не обязательно рассказывать. — Поппи дернулась вперед, желая утешить, но в последний момент сдержалась. Рошин смотрела на огонь, её рыжеватые волосы были спутаны после целого дня под капором. Учительница рассказывала Поппи о женщинах, которых сжигали как ведьм при Якове I. Она всегда представляла их именно такими: стойкими и грозными в нарастающем жаре. — Обязательно, — прошептала Рошин. — Я обязана тебе этим. — Ой, забудь о долгах. Тебе же больно. — Вампиры редко чувствуют боль. — Лгунья. — И всё же. Я вытерплю. Если ты хочешь знать меня, ты должна понимать... —Она собралась с духом, расправив плечи. — Это была ночь солнцестояния. Наши две недели в Стоунхендже подходили к концу. Мы с Кловер всё обсудили. У нас был план. Я... я колебалась. Умоляла её отпустить меня одну. Я знала, что Кейн будет охотиться на нас. Что Кловер в страшной опасности. Но она хотела быть со мной так же сильно, как я с ней. Даже зная, кто я такая. Даже когда я сказала ей, что никогда не обращу её. Что наше время будет недолгим... — Ты не хотела её обращать? Нижняя губа Рошин исчезла между зубами. — Эту жизнь? Я бы не пожелала такого проклятия тому, кого люблю. Поппи была вампиром всего несколько ночей, но этого хватило, чтобы понять: мнение Рошин — полная чушь. Рошин объездила весь мир, видела общины кровопийц в самых дальних краях. Она видела, как возвышаются и гибнут короли, как Земля совершает оборот за оборотом. Это была жизнь, и она была куда значительнее той, что Поппи вела до этого. Сама она родилась в маленькой деревушке в тени поместья, обреченная коротать часы в свином навозе и тишине. Потом она переехала в Лондон. Она думала, что проведет остаток дней в этом безумном городе — будет пить, танцевать, трахаться и смеяться. Будет шутить с другими девками на верхних этажах у Минны или в обшарпанных съемных комнатах. Это никогда не была бы роскошная жизнь, но она всегда была бы полнокровной — вкусы, запахи, звуки и прикосновение теплой руки в холодный вечер. Лондонская ночь была грязной и бурлящей, и Поппи любила каждую её вонючую, насыщенную секунду. А теперь это могло длиться вечно. — Значит, ты хотела, — медленно проговорила Поппи, — смотреть, как Кловер стареет и умирает. — Хотела. — Подбородок Рошин упрямо выставился вперед. — Она заслуживала полноценной жизни. «А чего заслуживала ты?» — Что произошло? — Кейн добралась до неё. Она заставила меня смотреть, как она убивает Кловер. — Она говорила пугающе буднично, почти бесцветным голосом. Пальцы ног подогнулись. — Она не сделала это быстро. Она сказала, что убьет любого, кто попытается забрать меня у неё. Что моя любовь — это всё равно, что нож в сердце. У Поппи пересохло во рту. Глаза заломило. — Она чудовище. — Она живет слишком долго. Думаю, время сделало её такой. В каждом из нас заложена способность стать чудовищем. — Нет. — Поппи подумала, может ли вампиров тошнить. — Нет, Рошин. Люди не такие. — Мы не люди. «Я — человек. Я личность». Она не должна была спорить об этом с Рошин — Рошин, которая до сих пор оплакивает прекрасную друидку, павшую жертвой жестокости и времени. По совести говоря, у Поппи не было логических аргументов: она была вампиром всего лишь миг. Откуда ей знать о неистребимости человеческого духа больше, чем Рошин? Но она видела и злобу, и доброту, и знала — знала нутром, — что добрый человек не способен на такую запредельную жестокость, как у Кейн, даже если у него будут столетия на то, чтобы она созрела. Самым гнусным людям, которых встречала Поппи, не требовались века, чтобы обращаться с ней как с отбросом. — Ты ушла от Кейн, — подсказала Поппи. — После того случая. — Ушла. Но я больше ни с кем не сходилась — ни с вампирами, ни с людьми. Я знала, что угрозы Кейн — не пустые слова. — Как долго... — Пятьдесят лет. Пятьдесят лет в пустоте. Поппи не могла представить себе такого одиночества. Как и той храбрости, которую Рошин проявляла сейчас, открывая свой запертый сундук и позволяя всем болезненным, драгоценным историям рассыпаться, словно золотые монеты. Ей отчаянно захотелось уложить Рошин в ту большую обшарпанную кровать и осыпать её поцелуями, чтобы та почувствовала себя желанной. Чтобы она точно знала: в этом мире есть кто-то еще, кому дорого её общество. Кому нужно её время. Кому не всё равно, жива она или мертва, и наполнена ли её жизнь смыслом. Тут ей в голову пришла мысль. — Кейн не убила меня. — Нет. — Но обычно она убивает девушек, которыми заманивает тебя обратно. — Да. — Почему в этот раз всё иначе? — У меня есть пара теорий, но в основном... — Рошин сжалась в кресле. — Ты на неё похожа. — На... — О. На Кловер, конечно. На ту потерянную, прекрасную язычницу, которая когда-то пробудила разум Рошин. И её сердце. В работе Поппи такое случалось сплошь и рядом: её нанимали из-за таких же золотистых волос, как у Нэнси, которая отказала, или из-за такого же мягкого живота, как у Бесс, которая умерла. Ей куда больше нравилось быть желанной ради самой себя, слышать, как потные мужчины выкрикивают в экстазе её имя, а не имя светловолосой незнакомки. Но когда клиенты Бесс или Нэнси заканчивали, они платили Поппи сполна. Сейчас ей никто не платил. — Оу, — выдохнула она. — Понятно. — Я чувствую себя последней дрянью, Поппи, — с отчаянием проговорила Рошин. — Самым настоящим злодеем. Тебя обратили из-за меня. Потому что Кейн хотела причинить мне боль. — Потому что я похожа на Кловер. — Глаза Поппи намокли. Она небрежно вытерла лицо. — Потому что и она, и ты посмотрели на меня и увидели свою друидку. — Нет! — Рошин в досаде простонала. — Неужели тебя задевает именно это? Не то, что ты стала вампиром из-за вражды между мной и моим создателем, а то, что тебя выбрали только из-за такого же носика, как у Кловер? — Конечно нет! Мне не нравится, что моя жизнь безвозвратно изменилась из-за мелочности Кейн. Но ты должна знать: я тебя не виню. — А стоило бы. — Ты этого не выбирала. — Ты тоже! — Именно! — вскричала Поппи. — Я не понимаю, почему ты считаешь, что должна взвалить на себя всю вину, если ни одна из нас не выбирала это превращение! — Проклятье, ну кто-то же должен! — Рошин ударила кулаком по подлокотнику. — Неужели ты не понимаешь, Поппи? Если бы я осталась с Кейн, ты была бы смертной, а Кловер... — Она поперхнулась. — Она бы жила. — Ох ты, бедная моя. Радость моя. Ты и в смерти Кловер себя винишь? Вообще во всем? — Если бы Кейн не... — Если бы Кейн не обратила тебя, ничего бы не случилось. Но она обратила. Не понимаю, зачем тебе вечно истязать себя, глупая ты католичка. Это не накажет тех, кто того заслуживает. Это не уравновесит чаши весов, Рошин. Рошин издала звук, похожий на подобие смешка. — Когда ты так говоришь, всё кажется таким простым. — Я простая девушка. — Нет. — Рошин зажмурилась. Когда она открыла глаза, они блестели. — Ты необыкновенная. Приятное чувство зашевелилось внутри Поппи, пронзая печаль и заставляя её смущенно ерзать. — Ну, это-то я знаю. — Я действительно вижу тебя. — Что? Она выглядела смущенной, но, к её чести, не искала глазами выход из комнаты. — Ты можешь быть похожа на Кловер внешне, но вы совсем разные. Она была очень доверчивой, очень нежной, очень наивной. А ты... ты нежная и, черт возьми, кажется, ты мне доверяешь, хотя я ума не приложу, почему. Но ты — это ты. Дом, построенный из камня. Никакой шторм тебя не повалит. — Оу. — Я еще не закончила, — добавила Рошин слишком громко и с неуклюжим напором. — Ты умеешь радоваться жизни так, как я и представить не могла. Ты буквально брызжешь жизнью, даже сейчас, после перемены. Ты меня восхищаешь. Дыхание Поппи сбилось. — Ты возьмешь меня в постель? Она не смогла не спросить. Вопрос будто сам вырвался из глубины души, как рыба на крючке. Пять слов, которые упали между ними, словно умирающая рыба — дряблая и дергающаяся. Рошин смотрела на неё, и всё тепло исчезло с её лица. Она выглядела потрясенной. — Я... я имела в виду, — затараторила Поппи, — солнце встает. Нам пора в транс, разве нет? В... в постель? До рассвета оставалось еще несколько часов, но Рошин, казалось, этого не заметила. Нет, на лице бедной женщины читалось лишь облегчение, и Поппи стало противно от самой себя при виде этого. Призрачная тяжесть разбитого яйца растеклась по её груди, желток закапал подол. — Совершенно верно. — Рошин взяла себя в руки, поморщившись при этом. — Гм, Поппи? Поможешь мне снять платье? Они готовились ко сну, не заботясь о том, чтобы зажечь свечи в темной спальне. Поппи проклинала свои неуклюжие руки, когда Рошин повернулась к ней спиной. Спина была прямой, тело — хрупким и плоским. Поппи действовала механически, стараясь ни о чем не думать. Ни о чем, пока проталкивала каждую пуговицу в крошечную петельку. Ни о чем, когда показалась сорочка Рошин. Она ни о чем не думала, и это «ничто» давило ей на грудь. Закончив, она нырнула под одеяло, Рошин легла следом. Весь день перед глазами Поппи плавали кошмарные образы. Рошин, рыдающая над одной мертвой девушкой, потом над другой. Рошин, пятьдесят лет блуждающая в одиночестве. Даже древние евреи скитались по пустыне всего сорок. Эта женщина заслужила как минимум Десять Заповедей и жирного золотого тельца в придачу. А больше всего она заслуживала покоя, заботы и простой, понятной дружбы, которую Поппи только что чуть не разнесла в щепки. Очевидно, что Рошин жаждала простого человеческого общения. И это Поппи могла ей дать. Больше предложить было особо нечего. Она не могла убить древнего вампира. Не могла вычеркнуть годы мучительного гипноза и подлого предательства из прошлого Рошин. Не могла даже обуздать свои проклятые желания. Но она могла сделать жизнь этой женщины чуточку слаще. Сколько бы они ни пробыли здесь, сколько бы времени ни ушло у Поппи на то, чтобы научиться сдерживать жажду, она постарается дать Рошин то, что та заслужила. Она впала в транс, думая о манне небесной. Она всегда представляла, что та на вид и на вкус как сладкие булочки.