Давно ушедшая во тьму

Глава 7 На следующей неделе они уселись за щербатый кухонный стол, чтобы составить письмо для Лиззи. Ночь выдалась сырой, из тех, что лучше проводить под крышей; дождь шел такой мелкий, что его падение едва угадывалось. Они сидели бок о бок: Рошин чинно выпрямилась на скамье, а Поппи устроилась напротив, перекинув ноги по обе стороны сиденья. Короткого огонька огарка свечи им вполне хватало. — Как нам его начать? — Рошин макнула изящное перо в чернила. — «Дорогая Лиззи»? Поппи пожала плечами: — Пожалуй. — Или ты предпочла бы что-то другое? Вообще-то, они называли друг друга исключительно паскудными кличками. «Слышь, чучело! Затяни мне корсет. Только на это твои жирные пальчики и годны». — «Дорогая Лиззи» сойдет. — Что дальше? Вопрос был из непростых. Всё, чего Поппи хотела от этой затеи, — это утешить подругу, которая наверняка уже приготовилась к худшему. Но если Лиззи получит от безграмотной подруги выверенное послание на казенном языке и без единой подробности, это скорее навредит, чем поможет. — Наверное, это зряшная затея, — вздохнула Поппи. — Спасибо, что раздобыла бумагу. И чернила, и... ну, всё это, — она указала на сургуч. — Приблуды. Рошин прищурилась: — Приблуды. — Угу. Рошин сложила руки на столе и смерила Поппи взглядом — таким понимающе-строгим, что ту пробрала дрожь. — Знаешь, когда ты так делаешь лицо, ты вылитая моя школьная учительница. — Мне нет дела до твоей учительницы. — Рошин постучала обратным концом пера по столу. — Говори правду. Что мешает тебе писать? — Она знает, что я неграмотная. Подумает, что меня похитил какой-нибудь из моих кавалеров или приключилось еще что-нибудь в духе готических романов. — Она пойдет в полицию? — Пропавшая шлюха без единой улики? — Поппи издала хриплый смешок. — Милочка, Скотленд-Ярд не для того придуман. Они нужны, чтобы проламывать головы работягам, которые требуют права голоса. — Понимаю. — Рошин в раздумье поджала губы. — А что, если рассказать ей правду о твоих обстоятельствах? Снова резкий приступ хохота. — Что я теперь вампирша в каком-то заплесневелом поместье, и у меня тут... — Она сглотнула. — Подруга. — Что ты сбежала с кем-то, и не можешь сказать, почему и когда вернешься, но ты жива, здорова и постараешься писать регулярно. Почту в дом не приносят, но, возможно, она могла бы присылать письма на постоялый двор в деревне? — И как же я попаду на этот постоялый двор? — На постоялый двор буду ходить я. — Ты, правда, это сделаешь? Рошин, откладывая перо, умудрилась выказать всё утомление человека, чье терпение нещадно испытывают. — С чего ты взяла, что нет? — Ну, это как-то... обременительно — работать почтальоном. — Поппи, я и так трачу дни на то, чтобы ты не разорвала первого встречного в клочья. Что мне стоит заодно заскочить в лавку? — Мило с твоей стороны. — Поппи уставилась на бумагу. — Если и есть шанс, что она поверит, письмо должно звучать как мои слова. Рошин снова взяла перо: — Считай меня своим секретарем. — «Дорогая Мозглячка». Перо не шелохнулось. — М-да. — Милочка, если это письмо от меня, то пускай оно и будет от меня. — Да-да, хорошо, хорошо. — Рошин выпрямилась и принялась записывать слова мучительно аккуратным почерком. — «Дорогая Мозглячка». Продолжай. — «Если ты хоть на миг оторвалась от своего сосалова, то, небось, заметила, что я свинтила». Рошин замерла. — Мне не знакомо это слово. — Это значит «обхаживать инструмент». Лицо Рошин стало мастерски бесстрастным. — И как, по-твоему, пишется «сосалово»? — Рошин! — Да-да. Я пишу. Не думаю, что это так уж сложно разобрать на слух. Поппи пропустила это мимо ушей. — «Знала бы, что уеду — сказала бы заранее. Но не знала. Обстоятельства оказались посильнее меня, Крысья морда. Не беспокойся. Я счастлива». — Рошин подняла перо. — Что? — Ты счастлива? — Ну да. — Ты теперь вампир. — Ну да. — И ты этого не выбирала. — Нет. — И ты заперта в доме наедине со мной — по самым щедрым прикидкам, на год. — Именно. Наступила долгая, пустая тишина, прежде чем перо снова коснулось бумаги. — Продолжай. — «Я буду и дальше слать тебе письма, — продолжала Поппи, решив, что чем меньше будет сказано о предыдущем обмене репликами, тем лучше, — если только ты не пошлешь меня на хрен. Можешь отвечать на постоялый двор...» — С этим я разберусь. Дальше. — «Надеюсь, в Лондоне всё путем. Я очень по тебе скучаю». — Горло у Поппи перехватило. Она кашлянула, чтобы прочистить его. — «Надеюсь, ты в тепле и сыта. Скажи Джози и Лилли, чтобы поделили моих клиентов. Весельчаков пусть забирает Джози, а Лилли — тех, кто липнет ко мне только из-за светлых волос. Им она всё равно больше понравится. Уверена, Мейв уже родила своего выродка. Пиши новости, если сможешь. Передавай малым мой поклон...» Рошин вздрогнула: — Малым? — О, неужто ты тут единственная ирландка на всём белом свете? Я подцепила это словечко от одного шотландца. Да и северяне, кажется, так говорят. Не делай такие глаза. — Я не слышала этого слова... — Она покачала головой. — Очень давно. Поппи присмотрелась к ней. Челюсть Рошин была плотно сжата, пальцы яростно вцепились в блестящий корпус пера. — Ты часто бываешь в Белфасте? — Никогда. — Никогда? — Нет. — Рошин уставилась в стол. — Я ни разу не возвращалась в Ирландию. — Правда? За все... — Поппи прикинула в уме. — За двести лет? — За сто девяносто три года, если быть точной. — Тонкий, охрипший шепот. — Сто девяносто три года. — Почему? — спросила Поппи, от неожиданности позабыв о деликатности. Рошин выглядела паршиво. Словно ей требовалось куда более нежное обращение, чем то, на которое Поппи была способна. — Это... это... — Она облизала губы. — Малые... — Слово застыло у неё на языке и рассыпалось вдребезги. Она сидела неестественно прямо, как натянутая струна, вцепившись в перо так, что костяшки побелели, а кожа натянулась. Дыхание стало частым и поверхностным. Мерцающая свеча выплевывала оранжевые сгустки света на её неподвижное лицо. Она открыла рот и снова закрыла его, а её язык скользнул по губам, словно змея, пробующая воздух. — Рошин? — Поппи положила руку ей на плечо. Рошин всегда была холодной, но сейчас она стала ледяной; под рубашкой её кожа была студеной, как после дождя, и этот холод, казалось, высасывал тепло из самой комнаты. Сама Поппи не мерзла после обращения, но сейчас ей почудилось, будто холод — неестественный, навязчивый — коснулся и её. Словно чьи-то пальцы скользнули по бедрам, по внутренней стороне предплечий. — Рошин, радость моя. Посмотри на меня. Она посмотрела — шея дернулась, в глазах застыло безумное замешательство. — Чт... — Ты здесь, со мной, — проговорила Поппи медленно, спокойно и осторожно. В ушах у неё гремел панический гул. — Мы в полной безопасности, ты и я. Ты — Рошин, а я — Поппи. — Поппи, — повторила Рошин глухо, с тяжелыми согласными и тягучими гласными. — Поппи. — Да. Да, душа моя. — О боже. О боже. — Это Поппи. — Mo waher...* — Воды? — Поппи в отчаянии огляделась, прежде чем вспомнила. — Прости, радость моя. Нам нельзя воду. Принести тебе зайца? Рошин молчала. Её дыхание замедлилось почти до полной остановки. У Поппи мурашки пошли по коже. Позвать врача? Но для вампиров врачей не бывает. А если бы человеческий доктор и мог что-то сделать — если бы она вообще смогла найти деревню и привести его сюда, — Поппи, почуяв запах живой крови, несомненно, разорвала бы его на куски. Впервые Поппи ощутила истинный вес своего одиночества. Если с Рошин что-то случится, она останется совсем одна. Рошин моргнула. Сначала один раз, потом быстро, длинной чередой. Когда она закончила, в её серых глазах снова засветилось сознание. — Поппи? Ты о чем-то меня спросила? — Нет, я... — Её рука всё еще сжимала плечо Рошин, пальцы напряглись, как когти. Она ослабила хватку, скользнув ладонью по руке Рошин, когда они отстранились друг от друга. — Ты в порядке? *Mo waher... — она произнесла это с сильным акцентом, потому что находилась в бреду, судя по тексту, это бормотание расшифровывается как «More water» — больше воды. — Думаю, да. — Она потерла губы. — Похоже, наша общая знакомая оставила мне подарок на прощание. — Кейн? — Думаю, теперь он исчез. — На бумаге, там, где она прижала перо, расплылось чернильное пятно — растущая бездна мокрой тьмы. Заметив это, Рошин широко раскрыла глаза. — Ох, какая досада. Прости, ради бога. Я всё перепишу на чистовик. — Рошин. — Моя ошибка, моя вина, — затараторила та. — У нас полно бумаги. Не беспокойся. Я сейчас же всё исправлю. — Она потянулась к стопке, но Поппи перехватила её руку, прижав её к столу. — Рошин, — сказала Поппи медленно и вкрадчиво, отчаянно надеясь, что страх не просочится в её голос. — С тобой что-то произошло. Рошин стала теплее, но напряжение не ушло. Свеча затрещала, плюнула воском и погасла; огонь покинул их, словно даже он не мог этого вынести, оставив после себя лишь быстро тающую струйку дыма. — Я знаю. — Она уставилась на то место, где пальцы Поппи лежали поверх её собственных; её голос был таким тихим, что едва преодолевал расстояние до стола. В этой её сдержанности чувствовалась почти злость. В ней появилось какое-то шипение, словно в свернувшейся кольцами змее. — Я знаю, что это было. Но мне... ох, мне, правда, нужно отдохнуть. — Она резко встала, сминая бумагу. — Я буду в музыкальной комнате. Почему бы тебе не пойти погулять? Поохотиться? Это было бы чудесно... э-э, чудесно... — Она замолчала, развернулась и почти бегом бросилась по коридору, словно за ней гнались все черти ада, оставив Поппи одну за столом. — Рошин! — крикнула Поппи вслед, вскакивая и зацепившись юбкой за сиденье. Она неуклюже повалилась на пол. — Черт! Рошин! Рошин не обернулась. Гулкий хлопок двери разнесся по коридору. Поппи застонала, поднимаясь с плит пола. — Да что за хрень? Высокий потолок, пыльные книги и треснувшие окна не дали ответа. Она была одна. Более того, ей было одиноко и чертовски страшно. Тишина здесь давила. Она привыкла к веселому шуму борделя, полному жизни. К звону кружек в пабе. К гоготу мужчин, высыпающих на улицу после гулянки — этот шум катился и нарастал, как океанская волна, омывающая витрины лавок и закрытые двери. Всегда рядом был кто-то, к кому можно было обернуться и спросить: «Слышь, что это было, как думаешь?». Ей не хватало тихого, изящного сопения Лиззи, доносившегося из-под копны её рыжих волос, не хватало того, как подергивался её веснушчатый носик, пока ей снились сладкие сны. Здесь не было места сладким снам. Кейн оставила в разуме Рошин нечто притаившееся — крошечную мину-ловушку, срабатывающую от одного слова. Совершенно безобидного слова, которое Поппи узнала в пятнадцать лет, когда они с Лиззи, только попрощавшись с детством и отчаянно нуждаясь в наставнике, оказались у Минны. К счастью, там была Иона, девушка постарше, которая охотно взяла бедолаг под свое крыло — став им и сестрой, и матерью в одном лице. Иона годами называла их «малыми», пока не ушла из дома, чтобы выйти замуж за клерка, одного из своих постоянных обожателей. В её отсутствие забота о неопытных девчонках легла на плечи Поппи и Лиззи, и они продолжили называть так новеньких — как семейную традицию. У Минны бывали девушки, чьи жизни по степени несчастья могли соперничать с жизнью Рошин. Они рыдали над своими историями, и их воспоминания, словно мокрое белье, были тяжелыми, сырыми и непосильными в носке. Рошин была другой. Она сидела у огня и непринужденно рассказывала Поппи о Белфасте, о своем первом доме, о месте за столами в убогом пабе. Она говорила о том, как встретила там Кейн, как последовала за ней, как ушла. Но даже самые мрачные её рассказы — о потере друидессы, о лишении свободы воли — сопровождались лишь легким заиканием и блуждающим взглядом. Что Кейн украла у неё? Способность тосковать по дому? И неужели всего одно слово, сорвавшееся с губ Поппи, вернуло всё это с такой яростью? Поппи вышла за кухонную дверь в сырую ночь — Рошин предложила поохотиться, а делать ей всё равно было нечего. Она нырнула в завесу дождя, пружиня по губчатой земле; прохладный ночной воздух и водяная пыль сотворили чудеса с туманом в её голове. Найти зайца не составило труда, и она быстро осушила его. Она даже не замечала, как сильно хочет пить, но теперь ей до смерти захотелось второго. Расправившись со следующим, она отправилась на поиски третьего. И нашла: крупного самца с широким загривком. Она свернула бедняге шею и понесла в дом, неся его за лапы, которые едва не касались земли. Рошин всегда наливала кровь для Поппи в кубок, но Поппи понятия не имела, где они хранятся. После недолгих поисков она заметила небольшую коллекцию разномастных сосудов на высокой полке, совершенно вне пределов её досягаемости. Рядом стоял ряд потрепанных книг. А на полу под ними валялись гнилые останки лестницы, разобранной временем. Рошин прыгала за книгой. Поппи собралась прыгнуть за чашей. Оставив зайца на кухонном столе, она пристроилась под полкой. Согнула колени, готовясь, и оттолкнулась изо всех сил. Этот рывок подбросил её вверх, и она с размаху приложилась головой о высокий потолок. Упала она еще быстрее, чем взлетела, рухнув на пол стонущей кучей конечностей и хлопка. — Чуть меньше силы, — пробормотала она себе под нос, чувствуя, как лицо горит; после кормежки румянец скрывать всегда труднее. Позволив себе мгновение жалости, она снова приняла исходную позицию. На этот раз её полет был скорее парением, и она легко схватила добычу. Приземлившись, она ликующе вскрикнула. — Я фея. Я летаю. Знакомство с новой жизнью под руководством Рошин до сих пор строилось в основном на запретах. Никакой еды. Никаких контактов с внешним миром. Никакого смысла в бесконечной жизни. Легко было позабыть, что она теперь и сама — часть волшебства. Парящий пузырек, способный доставать чаши с высоких полок. С сосудом в руках Поппи вернулась к столу и посмотрела на зайца. Шея — самый простой путь, но там много возни. В переливании крови наверняка должно быть свое искусство. Она открыла рот, почувствовала, как выдвинулись клыки, и осторожно прокусила мех и кожу, добравшись до влажного хруста внутри. Сначала кровь лилась в чашу легко, но быстро сменилась редкими каплями. — Я рекомендую отсечь голову. Если бы Поппи не держала в руках окровавленную тушку, она бы скрестила руки на груди. — Я собиралась принести его тебе. Ты всё испортила. — Это мило. — Рошин стояла в дверях, вид у неё был измученный. Рубашка помята, пуговицы у горла расстегнуты. Волосы выбились из хвоста. — Давай я покажу. Она подошла небрежной походкой и, не дожидаясь ответа, забрала зайца и чашу из застывших рук Поппи. Затем направилась к закрытой двери в углу комнаты, которую Поппи раньше не замечала. — Открой, пожалуйста, Поппи. Спасибо. — Это была кладовая с полками вдоль стен. С потолка свисал крюк, а под ним стоял небольшой высокий столик. На ближайшей полке своего часа ждали четыре чистых, одинаковых кубка. — Иди сюда. — Голос у неё был как у отца Поппи после долгого рабочего дня: усталый, резкий и требовательный, но лишь потому, что сил на вежливость уже не осталось. Поппи поспешно повиновалась. Рошин осторожно взяла два пальца Поппи и приложила их к загривку кролика. — Чувствуешь? Это атлант. Сустав, который держит голову, как Атлант держит мир. — Да, — прошептала Поппи. — Чувствую. — Вот так. Подай мне кубок, пожалуйста, и поставь его точно в центр стола. И видишь тот нож? Его тоже подай. — Рошин насадила задние лапы зайца на крюк, оставив его висеть над кубком. — Хитрость в том, чтобы войти в сустав... — Она вонзила нож и ловко провернула его. Шума почти не было. — Вот и всё. Из обезглавленного кролика кровь потекла быстрее, но не слишком. — Сколько времени пройдет, пока кубок наполнится? — Наверное, час. — Она одарила Поппи виноватым призраком давно умершей улыбки. — Ты молодец. Спасибо. — Я же ничего не сделала. — Ты принесла зайца. Я считаю, ночь прошла не зря, а ты? — Рошин, насчет того, что было раньше... — Поппи. — Она положила тяжелую ладонь на плечо Поппи. На её пальцах остались пятна чернил. — Тебе не нужно забивать голову моими проблемами. — Это вовсе не в тягость! Ты же занимаешься моим образованием. — Это мой долг. Я виновата в том, что тебя обратили. — Ох, опять за старое. — Она смотрела, как кровь кап-кап-капает из обрубка заячьей шеи. — Мое общество для тебя — это епитимья? — Не глупи. — Вовсе нет. — Поппи отстранилась и прошагала обратно на кухню, понимая, что ведет себя как капризный ребенок. — Если тебе и правда паршиво оттого, что я здесь, а не дома в Лондоне, то могла бы хоть как-то меня развлечь, черт подери. Рошин оперлась о косяк кладовой. — Моя боль должна служить тебе развлечением? — Я не это имела в виду... Она подняла руку, призывая к тишине. — Возможно, я выразилась слишком едко. Скажу яснее. — Она сжала челюсти. — Я не знала, что Ирландия существует. — Что? — Я не знала. — Её губа дернулась, ноздри раздулись. Гнев вспыхнул в ней мгновенно, как огонь, в который плеснули воздуха. — Я могла сказать, где родилась. Могла рассказать о пабе. Но я не понимала, что Ирландия — это место, куда я могу поехать. — Но ты же сама рассказывала мне о ней. Ты произносила это слово. — Это было частью моей истории. Но самого места для меня не существовало. — Я не... что это значит? — Это значит, — Рошин сжала кулаки, — это значит, что она запретила мне возвращаться домой. До этого момента я и не знала, что не могу вспомнить голос матери. А теперь я его слышу. Я, черт возьми, снова могу говорить по-ирландски! — Она ударила кулаком по стене. Кубки зазвенели. — Я годами гонялась за этой женщиной, пытаясь помешать ей убивать, и не знала, что всё это время она лишала меня дома. Так что, Поппи, у меня есть веская причина не хотеть обсуждать это с тобой. Наверное, после всего, что у меня отняли, я могу позволить себе оставить хоть что-то только для себя! Они молча смотрели друг на друга через всю комнату. Дыхание Рошин было хриплым, прерывистым и кровавым. — Мне так жаль, Рошин. — Сердце Поппи не билось, но, кажется, оно могло разбиться. — Мне так жаль. — Нет, нет, это я должна просить прощения. — Её плечи поникли. Она прикрыла глаза рукой. — Это было недостойно. У Поппи заныли глаза. В горле пересохло. Господи, до чего же они жалкие. Обе. — Можно мне тебя обнять? Рошин вскинула взгляд: — Чт... зачем? — Чтобы украсть твои карманные часы. Потому что тебе паршиво, и я думаю, это может помочь. — Тебе не обязательно... — Разве ты не сделала то же самое для меня той ночью? — Тебе это было нужно. — А что нужно тебе? — Грёбаная пинта эля. Я не сделала ни глотка с двадцати пяти лет, и вдруг мне до смерти захотелось. Думаешь, это тоже часть подарка Кейн? — Скорее её проклятия. Идем в постель, радость моя. Дай мне позаботиться о тебе. — Но заяц... — Она вяло указала туда, где обезглавленный зверь отдавал свою кровь. — Томас Кромвель подождет. Ты хочешь пить? Нет? Тогда идем. Рошин уступила — несомненно, она была вконец измотана этой ночью странных сюрпризов, обезглавливания зайцев и того, что, по мнению Поппи, было первой здоровой вспышкой ярости, которую женщина позволила себе за полвека. Наверное, было нечестно пользоваться состоянием этой сонной тетери, но в объятиях не было ничего предосудительного, а Рошин явно нуждалась в прикосновении. Поппи подошла к ней медленно. Рошин по-прежнему стояла, привалившись к косяку, в её взгляде читалась настороженность. И всё же она протянула Поппи руку и позволила увести себя в спальню. Поппи отвела глаза, пока Рошин неловкими руками снимала панталоны. Она была в мужских подштанниках и полотняной рубашке, Поппи — в сорочке; обе в белом, как замарашки-ангелы. Поппи устроилась в постели и потянулась к Рошин, которая замерла рядом, скрестив руки на груди. — Иди сюда, — скомандовала Поппи. После напряженного молчания Рошин повиновалась — медленно, с грацией очень старого человека. Или очень юного — смотря как считать. Они лежали лицом к лицу. Рошин не проявляла никакой инициативы, так что Поппи взяла дело в свои руки: обхватила Рошин за плечи и притянула к себе. Та была жесткой, как доска, руки сложены на груди, будто в гробу. Поппи взяла одну её руку и положила себе на спину, устроив Рошин так, чтобы её голова покоилась на пышной груди Поппи. — Мужчины платят шиллинг за такую привилегию, — сказала Поппи и почувствовала теплое дыхание Рошин на своей коже. — Считай, что тебе повезло. Рошин подняла голову. Её кожа раскраснелась, глаза были расширенными и искренними. Она смотрела снизу вверх, жалобно приподняв брови, её губы были влажными. — Я так и считаю. Поппи зажмурилась и крепко прижала её к себе. Перевод выполнен группой: «Перевод сапфичных историй» https://t.me/sapphicbooks29