Давно ушедшая во тьму

Глава 8 В ленивые, тоскливые дни Лиззи иногда можно было уговорить пересказать историю о человеке с серым попугаем. Птица была размером с голубя (попугай, разумеется, — сам-то джентльмен, как клялась Лиззи, был вполне заурядного роста) и откликалась на кличку Антус. На людях Антус хранил гробовое молчание; его глаза-пуговки следили за нитью разговора, словно за воланом в игре, а зрачки расширялись и сужались с тошнотворной быстротой. Однако стоило хозяину запереть Антуса за закрытой дверью, как тот начинал выдавать целую канонаду звуков. Он подражал обеденному колокольчику, стуку в дверь, мяуканью уличных котов и лаю спаниеля. А еще он говорил — и голос его был почти неотличим от голоса хозяина дома. Там, в комнате, запершись, он повторял всё, что слышал от господина. Чай. Ночной горшок. Ланч. Галстук. Лиззи. О, хорошая девочка. Славная Лиззи. Отсоси у меня, Лиззи. Вот так. Ах ты, прелестная потаскушка. Ты на вес золота, сокровище моё. Лиззи! Да! — Он упражнялся! — вопила Лиззи на кульминации рассказа, заходясь в неизбежных слезах от хохота. — Он упражнялся наедине с собой! В недели, последовавшие за той дождливой ночью, когда Рошин вспомнила Ирландию, мало что изменилось. Они с Поппи по-прежнему вместе бегали по поместью. Читали книги у камина. Болтали до рассвета: Поппи травила байки, а Рошин засыпала её вопросами, вытягивая из неё всё новые подробности. Поппи пыталась отвечать тем же, стараясь помочь Рошин приоткрыть хоть крупицу своей души, но та всегда ловко уводила разговор в сторону, меняя тему с мастерством человека, искушенного в искусстве недомолвок. Единственная заметная перемена в их уютном распорядке случалась днем. Утром, когда они вместе ложились в транс, Рошин вставала — как только решала, что Поппи забылась сном, — и не возвращалась часами. Поппи не решалась пойти за ней, по меньшей мере, две недели. Кейн и так вырвала слишком много из жизни Рошин; та имела полное право дорожить тем, что осталось, и дорожить этим в одиночку. Эта благородная логика удерживала Поппи в постели так долго, как только было возможно, пока голодное любопытство не перегрызло её путы. Освободившись, она на цыпочках прокралась по коридору вслед за Рошин, борясь с собственной неуклюжестью и стараясь ступать по скрипучим доскам как можно легче. Из-за закрытой двери музыкальной комнаты доносились звуки. Она знала, что подслушивать нехорошо, но другого плана у неё не было. А что ей еще оставалось делать? С горячим комом вины в животе она прижалась ухом к двери. Рошин говорила. Поппи замерла от страха — с кем это она? неужели Кейн каким-то образом здесь? Спустя несколько напряженных мгновений Поппи пришла к выводу, что слышит только голос Рошин. Это вовсе не было беседой — просто слова и фразы, повторяемые снова и снова, без конца. Слова были гортанными, сочными, неузнаваемыми — певучий рой гласных и согласных, произносимых знакомым, ровным тоном Рошин. — Dia dhuit, — услышала она, и горло Поппи сжалось от болезненного узнавания. — Dia dhuit. Mo mháthair.* Mo mháthair. Мама. *Здравствуй. Здравствуй моя мама. Моя мама. — на Ирланском Она упражнялась наедине с собой. Слезы покатились по лицу Поппи от безмерной печали этой сцены. За Рошин, которая в тайне и одиночестве твердила язык, украденный у неё Кейн. Рошин говорила, что-то напевала под нос, а потом негромко затянула мотив — песня то прерывалась, то возобновлялась, тянулась рваной нитью диссонирующих нот, пока она пыталась подхватить упущенную петлю в своей памяти. Поппи была захвачена этим звуком; она свернулась калачиком под дверью, прижав колени к груди. Ей не следовало приходить. Не следовало слушать. Перед ней была Рошин со снятой кожей, с обнаженным бьющимся сердцем, выставленным на сквозняк и холод. Поппи не могла пошевелиться. Казалось, кто-то пригвоздил её сорочку к половицам, а спину — к оборванным обоям. Дрожь пробегала по её телу, пока она слушала и несла вахту у этого алтаря возвращения. Слушала Рошин, поющую песню, которой её научили давно умершие и забытые люди. Рошин, которая говорила на родном наречии в пустоту не для того, чтобы её кто-то услышал, а чтобы, если она сгинет, память об этом не исчезла бесследно. Поппи будет слушать и будет знать, что Рошин помнит. Пение прекратилось, послышались легкие шаги. В панике Поппи вскочила и бросилась обратно в спальню. По-хорошему, она должна была упасть. Должна была зацепиться ногой за то уродливое чучело лисы. Будь в мире хоть капля справедливости, Рошин застала бы её в момент столкновения с каким-нибудь дряхлым произведением искусства — распростертой на животе, с задравшейся до пояса сорочкой и выставленной вверх белой колышущейся задницей. Но справедливости не было. Пятнадцать лет назад яйца бились десятками по пустякам, но теперь Поппи добралась до кровати с грацией, дарованной самим дьяволом. У неё даже осталось время устроиться поудобнее, прежде чем Рошин скользнула к ней, бесшумная, как призрак. Поппи лежала мучительно неподвижно, пока Рошин закрывала глаза, а её дыхание выравнивалось, переходя в размеренный, привычный ритм транса. Поппи не могла последовать за ней. Она уставилась в дамастовый балдахин, стараясь не замечать мокрой подушки и воющей, праведной ярости, пылающей в её груди.