Давно ушедшая во тьму

Глава 21 Месяц спустя случилась оргия. Специально для этого события Кармен купила Поппи розовый шелковый пеньюар. Это была самая прелестная вещь, которую Поппи когда-либо называла своей. И, без сомнения, самая дорогая. — Глупость какая-то — покупать мне новую одежду для оргии. — Это не одежда, — Кармен была в собственном халате, глубокого сапфирового цвета, который облегал её бедра, точно морская вода. — Это пеньюар. — Но я ведь буду раздеваться, так? Я всегда так делала. Или у высших сословий вошло в моду какое-то новое, особо изысканное блудодейство? Кармен одарила её многострадальным взглядом из дверного проема. — Просто надень его, Поппи. Внизу всё уже началось. Чем больше времени я трачу здесь, тем меньше его остается на веселье там. Она выплыла из комнаты, оставив Поппи одну. Та всерьез подумывала остаться здесь до конца вечера, запершись в окружении своих розовых обоев и скромной коллекции вещей. Теперь у неё были духи и косметика, включая ту самую турецкую румяну, которой пользовались они с Кармен. Маленький флакончик занимал почетное место на туалетном столике, заслужив право считаться верным другом. Рядом, в небольшой чаше, лежали шпильки, некоторые с жемчужинами — «сестры» того подарка, что сделала Лиззи. Шпилька Лиззи была самой дешевой в этой компании, но Поппи любила её больше всех и надевала почти каждую ночь. Все эти вещи, пусть и мелкие, принадлежали только ей, и она могла позволить себе гораздо больше. Кармен устроила ей встречу с доверенным лицом «Выводка» — лысым, невзрачным типом по фамилии Робинсон, который терпеливо разъяснил ей детали их головокружительного состояния. Раньше у Поппи за душой не было больше пары фунтов. Теперь же она имела доступ к общим средствам «Выводка» и личный счет для мелких покупок. От цифр шла кругом голова. — Откуда всё это? — потребовала она ответа, и Робинсон поведал, что Кармен сколотила большую часть этого баснословного богатства, веками храня произведения искусства и антикварную мебель, а затем продавая их за немыслимые суммы. Инвестировала она осторожно («Слишком часто я случайно спонсировала чужую эксплуатацию», — обронила она как-то вечером), но изредка вкладывала деньги в ресторан, пьесу или крамольную типографию, если было подходящее настроение. Кроме того, по словам Валентина, Кармен промышляла контрабандой и сбытом краденых шедевров живописи. Это, больше всего остального, вызывало у Поппи искреннее восхищение. Деньги не были ей нужны, хотя и дарили уют. У неё уже было всё, чего она хотела — по крайней мере, всё, что можно купить. В порядке убывания значимости список выглядел так: место для сна, шпильки, румяна и пеньюар. Сумма, доступная ей теперь, существовала лишь в воображении — число настолько высокое, что она не знала, как до него додуматься. Что ей делать с таким богатством? Покупать драгоценности? Всю свою взрослую жизнь, пусть и недолгую, она считала медяки. Невозможно жаждать рубинов и сапфиров, когда ты занята жаждой теплого пальто. Поппи невольно приравнивала эти блестящие камешки к чанам костного бульона и, как минимум, к целому складу голов сыра стилтон. Она уставилась на себя в зеркало. Волосы висели немодно, дико и распущено. Лицо почти не накрашено. Она выглядела красавицей. Она выглядела несчастной. — Вот ради этого ты сюда и приехала, — вообразила она голос Рошин за спиной. Поппи почти видела призрачное отражение в зеркале: высокая, стройная, окутанная черным шелком, волосы обрамляют резкое лицо. — Чтобы покупать вещи. Владеть вещами. Проводить время с друзьями. Я хочу, чтобы ты была счастлива. — И как, по-твоему, это сделает меня счастливой? — спросила она призрак. — Ты не так уж сильно изменилась, — Поппи представила, как длинные пальцы разглаживают скользкую ткань на её плечах. А над этими пальцами — застывшая, изменчивая улыбка. — Не говори мне, что тебе перестало это нравиться. — Ты даже произнести этого не можешь. Рот воображаемой Рошин сжался. — Трахаться. Вот. Ты довольна? — Даже в той версии тебя, что я выдумала, ты отталкиваешь меня, — она потянулась, чтобы коснуться руки, но ощутила лишь воздух. — Я не умею выдумывать тебя рядом. — Выше голову, mo cuishle. Постарайся быть счастливой хотя бы сегодня. Других идей у неё всё равно не было. Босиком она спустилась по лестнице, шлепая подошвами по дереву, а затем по прохладному мрамору холла. Оргия проходила в бальном зале. В обычном доме такой зал служил бы для пышных приемов «сезона», где высший свет восхищался бы архитектурой, дорогими яствами и завидными невестами. «Выводок», по очевидным, посмертным причинам, не мог себе такого позволить. Поэтому — оргии. Поппи толкнула двери. Сперва её слух уловил музыку, но когда разум впитал звуки, картинка прояснилась: единственной музыкой здесь был шум сплетающихся тел. Шлепки плоти о плоть, стоны и мольбы, поднимающиеся к потолку и затуманивающие окна. Фигуры, извивающиеся в едином ритме — и вампиры, и люди. Огромный, пульсирующий зверь, целиком сотворенный из порока. Чудовище о — она быстро прикинула в уме — как минимум двадцати спинах. Она заметила несколько знакомых лиц: Массимо, нежно поглаживающий волосы мужчины, который стоял перед ним на коленях, поглощая его. Кароль и Захра, зажавшие между собой потную, тяжело дышащую женщину и развратно ухмыляющиеся друг другу. Кармен, восседающая на кушетке, пока женщина растирала ей стопы. Валентин, достигающий пика в теле согнувшегося мужчины, зажмурив глаза. Нарастающее чувство смятения заставило её сжаться. Почувствовав себя совсем крошечной, она вцепилась в лацканы своего халата и опустилась на свободную оттоманку, чтобы просто понаблюдать. Мышцы бедер напряглись, готовые вскочить. Она сидела. Она встанет и войдет в круг… сейчас. Вот прямо сейчас. Поднимется, скинет шелк и подойдет к тем двум целующимся женщинам в эту самую… секунду… — Собираешься с духом? Она вздрогнула, но тут же взяла себя в руки, чтобы сердито взглянуть на мужчину, присевшего рядом. — Почему ты, кажется, всегда голый? Смех Валентина был слабым от изнеможения. — Кто в наши дни угонится за модой? Куда проще вообще от неё отказаться. — Я думала, ты будешь с Массимо. Его улыбка дрогнула. — Могу я быть с тобой честен? Или предпочтешь остроумное замечание? — С чего бы мне хотеть шутку вместо правды? — Я знаю себе цену, — он откинул голову на стену, прикрыв глаза. — Моя роль — быть сухим и развлекать. В ту минуту, когда я стану честным, иллюзия рассыплется. — Неужели я заставила тебя так себя чувствовать? Он изящно повел плечом. — Я сам это с собой сделал. Я нахожу утешение в дистанции, — он поморщился. — Прости. Есть что-то в процессе… излияния, что меня совершенно опустошает. Возможно, мой школьный учитель был прав, говоря, что это превратит меня в имбецила. — А моя учительница думала, что я дурочка. — А это так? Она посмотрела на него с нескрываемым недоверием. — Что? — фыркнул он. — Я знаю тебя не так уж долго. Может, ты и впрямь дурочка, просто мастерски это скрываешь. — Может, и так, — вздохнула она. В конце концов, она была на оргии и разговаривала с мужчиной, которого не хотела трахать и который, если её догадка верна, не горел желанием трахать её. — Так почему ты не с Массимо? Правду, пожалуйста. — О, это было его решение, — в его тоне слышалась тщательно отрепетированная скука, натянутая поверх боли. — Раньше мы были вместе. Но я любил его, а он меня — нет, и он решил, ради моего же блага, что нам стоит держаться врозь. Что с его стороны некрасиво давать мне крохи, раз они никогда меня не насытят. — Дай угадаю: ты сказал, что сам в состоянии решать, а он проигнорировал тебя. — Ну конечно, ты ведь говоришь по опыту. Оставленная здесь, как Моисей в корзинке, — он закинул руку на лицо. — Бедная потаскушка, подобранная в зарослях! Прекраснейшее дитя Египта. — А я-то, дура, начала тебе сопереживать. Похоже, я и впрямь простачка. — Интересно, кого тебя послали освободить? — он потер подбородок. — Точно не тех парней вон там. Кажется, они специально просили, чтобы их заковали в цепи. Она толкнула его плечом. Он толкнул в ответ. Сама собой на губах появилась улыбка. — Ну, так что, присоединишься к веселью? — он жестом указал на волнующиеся тела. — Или так и будешь околачиваться у той вазы с виноградом? Притворись, что ешь его. Потискай веточку. — Я лучше нашлю на вас казнь египетскую. Покрою вас всех язвами. — Если уж соберешься насылать казни, преврати Темзу в кровь. Представь, как это облегчило бы нам жизнь. — Чтобы ходить туда с черпаком? Но тогда твой друг лишится возможности изливаться в панталоны. — Есть и другие способы, nouvelle. Она фыркнула. Подошла Кармен — распахнутый халат волочился за ней следом — и уселась по другую сторону от Поппи. — Развлекаешься? — Вполне, — ответила Поппи. — Развлекаюсь с голым мужчиной. Валентин поднялся. Задницы у него почти не было. Поппи захотелось шлепнуть по ней, чтобы заставить эту скудную плоть хоть немного колыхнуться. Он обернулся прежде, чем она успела. — Adieu, дамы, — он поклонился, поглядывая на улыбающегося смертного, пристроившегося на пуфике. — Есть срочное дело, требующее моего участия. «Отпусти народ мой» и всё такое, челом бью. — Как ты, на самом деле? — спросила Кармен, когда Валентин удалился к своему пассивному фавориту. — Немного ошарашена? — Рошин сбежала и прихватила мою щелку с собой. — Кое-кто сказал бы, — задумчиво произнесла Кармен после недолгого молчания, — что оргия — лучший способ вернуться к физическому удовольствию. Что анонимность и обилие партнеров помогут тебе отвлечься от боли. — Я ничего не говорила о боли. — И не нужно было, — она поправила пеньюар. — Возможно, попытка избежать боли — вовсе не выход. Может быть, тебе нужна другая эмоциональная связь. Иного рода. — Вряд ли я кого-то полюблю, если ты об этом. — Я не говорила «полюбить». Точнее… ты знакома с древнегреческими названиями видов любви? — Кармен, я что, похожа на человека, который знаком с древнегреческими названиями видов любви? — Не буду судить. Их шесть. — Многовато. Кармен, к её чести, продолжила невозмутимо: — Storge — любовь родителей к детям. Philautia — любовь к самому себе, — она указала на женщину, развалившуюся на коленях Кароль и ласкающую себя двумя пальцами. — Philia — любовь друзей. Eros — любовь эротическая, — она снова указала в зал, хотя в этом и не было нужды. — Xenia, Agape. Есть много видов любви. Возможно, тебе нужна любовь друга. У Поппи всё перевернулось внутри. — Твоя? — Если хочешь, — она повела плечом; уверенность, скука и безразличие смешались в коктейль, который странным образом подействовал на нервы Поппи. — Или Кароль, или Захры. Или Кароль и Захры вместе. Тебе нравятся мужчины? Валентин женщин не жалует, но Массимо мог бы заинтересоваться. — Никаких мужчин, — сказала Поппи с легкой дрожью в бедрах. — Ты. Кармен была прекрасна, добра и оставалась самой элегантной женщиной изо всех, к кому Поппи доводилось приближаться так близко. И она была терпелива. Понимающа. Поппи знала, что с Кармен можно ослабить бдительность. Возможно, вместе они смогут превратить этот танец из механического повторения шагов во что-то более радостное. — Ты. Прямо сейчас, — сказала Поппи. Кармен вскинула бровь. — Я имею в виду… ну, сейчас? Ты была бы не прочь… сейчас? Кармен рассмеялась, поднялась и вывела Поппи из зала за руку. Уходя, она оглянулась и поймала взгляд Валентина. Тот подмигнул, обнажил клыки и вонзил их в руку своего любимого слуги-человека, чье лицо тут же исказилось в блаженстве. Они поднимались по лестнице медленно, ступенька за ступенькой, но Поппи хотелось перепрыгивать через пролеты. Её кожа пылала. Впервые с тех пор, как она покинула Ковенли, она снова почувствовала свое тело. Это была разница между утром с чаем и утром без него. До этого она была словно в тумане. Теперь же — проснулась. Они вошли в комнату Кармен, дверь за ними закрылась с мягким щелчком. — Я никогда здесь не была, — сказала Поппи. Комната была безупречна — та самая чистота, которой Поппи никогда не смогла бы добиться, даже если бы часами не выпускала из рук швабру и тряпку. В услужении у Выводка были горничные, конечно, но Поппи обладала почти магическим талантом приносить беспорядок одним своим присутствием. Аура Кармен была яркой и свежей, словно не давая пыли осесть. В центре стояла огромная, величественная кровать, застеленная темно-синим бельем. — Здесь всё синее. — Evidentamente (ирл.: очевидно). — Я думала… ну, у меня в комнате всё розовое. Я думала, все комнаты одинаковые. — Ах, нет. Совсем нет, — Кармен сделала долгий, медленный вдох, прежде чем продолжить, тщательно подбирая слова. — Рошин просила поселить тебя в Розовой комнате. Сказала, тебе она понравится больше всего. Мне это показалось странным, учитывая обстоятельства. — Мне она и впрямь нравится, — ответила Поппи, хотя понятия не имела, что в этом странного, и не имела ни малейшего желания спрашивать. Вместо этого она принялась рассматривать туалетный столик, поверхность которого была уставлена флаконами с косметикой и духами. В запертых шкатулках хранились сокровища Кармен. На стенах висели картины с морскими пейзажами в холодных тонах. На одной кальмар плыл сквозь ледяное море под пенными гребнями замерзающей поверхности. Букет амариллисов стоял в фарфоровой вазе рядом с маленьким деревцем в большом глиняном горшке у окна. Всё было идеально целым, за исключением ветхого гобелена на дальней стене. — Его сделала моя мать, — Кармен подошла сзади, скользя ладонями по мягкой ткани пеньюара Поппи. — Твоя мама сама это сотворила? — Не в одиночку, конечно. В мастерской. Поппи всмотрелась в выцветшие стежки. — Это единорог? — Он самый. — Но они ведь не… — Поппи прикусила губу; пальцы Кармен, сминавшие шелк, действовали дразняще нежно. — Не настоящие? — А они настоящие? — Я ни одного не видела, но это не значит, что их нет, — Кармен раздвинула полы пеньюара в районе лона Поппи, поглаживая её тыльной стороной ладони. — Тебе приятно? Поппи застонала, откинувшись на теплую грудь Кармен. — Поппи, — укоризненно произнесла Кармен, убирая руку. — Я хочу слышать слова. — Я верю, что единороги настоящие. — Нет, Поппи. Тебе было приятно, когда я так тебя касалась? — Да. Хорошо. Продолжай, пожалуйста. Кармен усмехнулась ей в волосы. — Вот и славно. Но прежде чем мы начнем, я должна кое-что сказать, — она взяла Поппи за плечи и развернула к себе лицом. — У меня есть член. Поппи ухмыльнулась, глядя на возбуждение, натянувшее элегантный шелк халата Кармен. — Я вижу. — Я женщина. И это женский член. Поэтому, если ты произнесешь хоть слово, подразумевающее, что ты трахаешься с мужчиной, всё это немедленно закончится. Ты понимаешь? Поппи подняла глаза на Кармен. Её рот был плотно сжат, а между бровей залегла складка. — Да, — ответила она, собирая в кучу разлетающиеся мысли. — Я понимаю. — Я не буду трахать тебя им. Ни в щелку, ни в задницу. Но ты можешь отсосать, если попросишь вежливо. Она уже собралась опуститься на колени, но Кармен вытянула руку, перехватив её за подбородок. Её чистые ногти впились в лицо Поппи. — Знаешь, ты уже в гораздо лучшем состоянии, чем когда я нашла тебя внизу. — Ты была права насчет всей этой греческой чепухи, — выдавила она сквозь сжатые сильными пальцами щеки. — Аист. Филомена. Эрик. Э-э-э… — она напрягла память. — Зебра. Вся эта любовь. — Молодец, — протянула Кармен. — Образцовая ученица. Теперь скажи мне то, что я должна о тебе знать. — Обо мне? Меня зовут Поппи, и я бы очень хотела отсосать у тебя. — Поппи, — Кармен сжала её лицо еще сильнее, затем отпустила. — Ты должна сказать, если у тебя есть какие-то запреты или особые желания. Мы здесь, чтобы наслаждаться друг другом. Я хочу, чтобы этот опыт был максимально приятным. — Я дам тебе знать, — Поппи легонько потянула за пояс халата Кармен. Просьба. — Обещаю, я скажу. — Хорошо, — Кармен отступила. Одним плавным движением она скинула халат, обнажая тело в тусклом свете. Она была стройной, с мягким изгибом бедер. Длинные темные волосы рассыпались по плечам, касаясь ключиц и обрамляя изящную шею. Она забралась на кровать, опустила голову на пышную подушку и дерзко раздвинула ноги, согнув их в коленях и упершись ступнями в покрывало. — Итак, кажется, ты хотела о чем-то меня попросить? — Кармен, — Поппи развязала узел на талии, позволяя пеньюару упасть на пол. Она чувствовала, как горячий взгляд Кармен скользит вверх и вниз по её телу. — Можно мне, пожалуйста, взять тебя в рот? Кармен лениво, в знак согласия, приподняла руку. В этой огромной кровати, с её царственной осанкой, она никогда еще не выглядела более величественной королевой. — Приступай. Поппи поспешила к кровати и устроилась между стройными ногами Кармен. Её кожа была гладкой и чистой, притягательно мягкой. В центре этой долины, среди темных кудрей, напряглось нечто длинное и элегантное, как восковая свеча. Зубы Поппи разомкнулись в предвкушении, острые кончики коснулись нижней губы. Она провела ими по безупречной поверхности бедра Кармен, оставляя розовые полосы. Кармен ахнула над ней, выгибая бедра. В углу комнаты стояло кресло с темно-синей обивкой на тонких деревянных ножках. В нем призрак закинула ногу на ногу и подняла взгляд. Поппи зажмурилась, привязывая себя к реальности ощущением кожи Кармен, горячей на её губах. Теплым мускусным запахом комнаты. Узелками расшитого покрывала, впивающимися в колени. Вкусом — когда она опустила голову, чтобы лизнуть головку Кармен — горьким, знакомым и странным одновременно. Тем, как раскрылись её губы, принимая дар. Давлением в глубине горла. Слезами в глазах от этого благословенного, удушающего риска. От полноты и от того, что она отдает. Только отдает. Больше никаких слез по тому, что у неё отняли. Кармен содрогнулась над ней, запуская пальцы в волосы Поппи. Направляя и требуя немного боли. Желанной, щедрой боли, которая пригвоздила её к кровати и отозвалась вспышкой в голове и жаром в плечах. Поппи спустила пальцы ниже, по разгоряченной коже к тесному, ждущему входу. Шум над головой, а затем что-то ударило её по лбу. Она отстранилась с негромким хлопком, слегка ошеломленная. — Масло, — Кармен указала на пузырек, который рикошетом отскочил от головы Поппи. — Надеюсь, ты знаешь, для чего оно. Кожа Кармен раскраснелась, глаза стали темными и тяжелыми. Её царственная выдержка дала слабину, драгоценный фасад треснул. — Слушай её, — сказал призрак. — Делай то, что она просит. — Поппи? — Кармен обеспокоенно нахмурилась. — Ты в порядке? Мы можем остановиться, если… — Нет, — она схватила флакон, дрожащими руками смазывая пальцы. — Я в порядке. Клянусь. — Поппи, — Кармен внимательно посмотрела на неё. — Я не хочу, чтобы ты думала о ком-то другом, когда трахаешь меня. Это некрасиво по отношению к нам обеим. Тебе нужно остановиться? Поппи беспомощно смотрела на свои блестящие пальцы. — Говори со мной, — прошептала она. — О чем? — О чем угодно. Просто твой голос. Твои слова. Удерживай меня здесь, с собой. Я хочу знать, что это ты. — Ох, pobrecita, — она снова легла, темные волосы рассыпались по подушке. — Я не дам тебе забыть. И она сдержала слово. Её голос был сладостным, как у сказителя, повествующего об их близости. Это была не столько похвала, сколько летопись, но она была идеальной. Кармен говорила так, будто всё, что Поппи ей давала, было лишь её законной данью, а Поппи — добровольной прислужницей. Это втирало Поппи в её собственную кожу, точно масло, пробуждало ту её часть, что трепетала от жажды служить. Она сосала и ласкала, выгибая и толкая пальцы, пока слова Кармен не начали путаться и прерываться. Короткое, хриплое предупреждение — и рот наполнился терпким вкусом разрядки Кармен. Она проглотила, облизала губы и ухмыльнулась. Между ног нестерпимо ныло, а в груди расцветал золотыми лепестками гордый восторг от свершенного. — Иди ко мне, mi amor (моя любовь). Я хочу коснуться тебя. Прикосновения Кармен были нежными ровно до того момента, как перестали ими быть: твердые, знающие пассы длинных пальцев, поцелуи накрашенных губ, укусы обнаженных клыков. Она была воплощением длинных темных волос и сильных, стройных конечностей. Она была точеными скулами. Гордостью и заботой. — Вот что я дала тебе, — сказал призрак. — Я хотела, чтобы у тебя была радость. Это мой дар. — Кармен, — Поппи тяжело дышала. Всё пульсировало. Она хотела. — Она здесь. — Всё хорошо, — Кармен не убирала руки, прижимая её ладонью, точно в объятии. — Пусть приходит. — Но ты ведь сказала… — Когда ты трахала меня. Теперь я трахаю тебя, — она повела пальцами в подтверждение своих слов. — Пусть она будет здесь. Помнишь, что я говорила? — Что ты… — Иная любовь. Любовь ко мне. Любовь к ней. И всё это — правда. Прочувствуй это целиком, Поппи. Отпусти себя. Она закрыла глаза и провалилась в бездну. — Ты заставила меня вспомнить, — сказал призрак тем самым ровным голосом с едва уловимым, тающим акцентом. — Ты не просто смахнула паутину с моих глаз. Не просто осветила мой путь. Ты была куда решительнее. Твоя забота обо мне была яростной. Ты вырвала меня из самой себя. С тобой я стала той, кем была когда-то. Ты изменила меня, и я тоже изменила тебя, Поппи. Ведь так? Так ведь? — Да, — проворковала Кармен. — Вот так. Слезы текли по лицу Поппи — горячие под веками, холодные на щеках. Пальцы Кармен выбивали неумолимый ритм. — Я в тебе, — говорил призрак, то вкрадчиво, то с вызовом. — Я в тебе. Внутри тебя. Теперь ты другая. Лиззи, может, и помнит тебя прежней, но она знает, что ты жива, лишь потому, что я умею писать. Я создала тебя. А ты создала меня. Теперь я чувствую всё. Всё до единого. Кончай для меня. — Давай, Поппи, — приказала Кармен. — Кончай для меня. Острые зубы вонзились в шею, и она закричала от наслаждения — крик, вырвавшийся из самых недр, прошел сквозь тело, точно очищающий огонь. Позже они лежали вместе, Поппи прижалась головой к груди Кармен. — Прости, — сказала Поппи, обводя подушечками пальцев каждое ребро. — За что же? — За то, что я не свободна от неё, — она поцеловала ложбинку между маленьких изящных грудей Кармен. — Она повсюду, где я. Она преследует меня. Я не могу от неё избавиться. — Pobrecita (бедняжка), — Кармен убрала золотистый локон с потного лба Поппи. — Ты никогда и не обещала, что избавишься. — Но ты ведь думала, что это поможет, и… — А тебе помогло? Поппи оторвала щеку от теплого живота Кармен. — Ну, я кончила. — Когда я хочу твоего внимания, я хочу, чтобы оно принадлежало мне. Но когда я сама уделяю внимание тебе — иди туда, куда тебе нужно, лишь бы я была рядом в этом странствии. Может, это поможет тебе исцелиться. — Может, я никогда не двинусь дальше, пока впускаю её в свою голову. — Возможно, — Кармен провела ногтем по носу Поппи, легонько ткнув в кончик. — За долгие годы моей жизни — а их было немало — я не встречала ситуации, где лучшим решением было бы подавить порыв. — Чихнуть в опере? — Ну… — Испортить воздух в церкви? — Ладно, я поняла… — Сходить по-маленькому в пабе? — Да, Поппи, ты, абсурдно буквальное создание. Некоторые порывы стоит сдерживать. Но не любовь, — она коснулась места, где когда-то билось сердце Поппи. Поппи едва сдержала смешок. Буквальное, надо же. — Может, со временем она поблекнет. А может, и нет. Но я не вижу причин портить наше время вместе переживаниями о том, уместно ли чувство, которое ты не можешь не чувствовать. Люби её, люби меня, заведи себе другого любовника, или двух, или дюжину. Но не наказывай себя за то, что у тебя есть сердце, mi amor. У нас впереди годы. И я бы очень хотела увидеть, как ты их проживешь.