Давно ушедшая во тьму

Часть 4.

Париж, 1868

Глава 33 У Поппи кружилась голова. С ней такого никогда не бывало. За тридцать один год бессмертия, подкрепленного сверхъестественным здоровьем, она ни разу не испытывала настоящего головокружения — с тех самых пор, когда была человеком, нуждалась в пище и не знала, где её раздобыть. Но сейчас голова шла кругом. Она плыла, и — если зрение ей не изменю — Поппи смотрела прямо на труп. Из тени раздался голос, эхом отозвавшийся от стекла и плитки: — Любопытное местечко, не правда ли? — Где я? — В Парижском морге, — ответил голос. — Достойная концепция, как по мне. Тела выставлены здесь, за стеклом. — Раздался отчетливый звук — тук-тук — постукивание по стеклу. — Любой может зайти и опознать усопшего. Тело, выловленное из Сены. Обезумевшая мать. И вдруг: «Mon dieu, это же мой Пьер!». — Послышался безрадостный смешок. — Разумеется, это популярное развлечение даже для тех, кто не ищет потерянную душу. О, они говорят, что пришли лишь за острыми ощущениями. Но правда в том, что любого смертного тянет сюда, ибо каждое существо на этой планете когда-нибудь станет таким же, как этот раздувшийся экземпляр. Тук-тук. — Все, кроме немногих избранных. В голове у Поппи всё перемешалось. Как она здесь оказалась? Как давно она потеряла Валентина? Последнее, что она помнила — как они переступали порог задымленного кафе на Монмартре, где девушки сидели с девушками, а юноши с юношами. «Постарайся не выглядеть такой деревенщиной, — сказал Валентин, проталкивая её в узкий дверной проем. — Каждый раз, когда мы приходим в подобные места, ты ведешь себя так, будто ты не законченная трибада, и, честно говоря, мне это осточертело». Темноволосая стройная женщина проводила их к столику — такому крошечному, что они сталкивались коленями. Там Поппи, с трудом уместив свои пышные формы на шатком стуле, пыталась и не могла скрыть разинутый от изумления рот. Она была в Париже не впервые, а в четвертый раз. Но всякий раз при виде того, как «свои» открыто и прилюдно общаются друг с другом, у неё шла кругом голова. Она знала, что по эту сторону Ла-Манша содомия не считается преступлением, но видеть это вживую... Первым на ум пришло слово «бесстыдство», но это было не совсем верно. Это слово подразумевало, что здесь есть чего стыдиться. В этой же комнате стыда не было вовсе. Она была к нему неуязвима. Стыду здесь не нашлось бы места; он утонул бы в потоке радушного хохота. Звон бокалов стер бы его в порошок. Сигаретный дым душил бы его, пока тот не испустил бы дух. Стыд завял бы и сгинул под чисто галльским снисхождением любого из этих узкобедрых, безупречно причесанных французиков, преломляющих хлеб в этом удивительном заведении. Валентин бросил кокетливый взгляд через зал. — Там у барной стойки один господин строит мне глазки. Ты не против, если я займусь тем, что умею лучше всего? — Сделай милость, — Поппи махнула на него салфеткой, точь-в-точь как всё их «Семейство» на вокзале Виктория в Лондоне. — Обожаю смотреть на работу мастера. Как только Валентин встал, его место заняла женщина. — Снова встретились, Поппи, — сказала она, и мир вокруг действительно погрузился во тьму. И вот теперь она в чертовом Парижском морге посреди ночи, и её не покидает гнетущее чувство, что это последнее место, которое она видит в жизни. — Кейн, — кулаки Поппи сжались, ногти впились в ладони. — Зачем ты притащила меня сюда? — Ты меня помнишь! — Кейн улыбнулась, и её накрашенные красным губы медленно разошлись, обнажая клыки. — Я так надеялась на это. Она была такой же высокой, как в воспоминаниях Поппи — выше Рошин, и куда более внушительной. Широкие плечи, черная бахрома эполет, спадающая на жесткий лиф из баклажанового шелка. Рукава фасона «пагода» — широкие, объемные, расшитые всяческими побрякушками. На голове — шляпка-боннет с драгоценными камнями, из которой веером расходились черные перья. Сама шляпка держалась на темной ленте, завязанной под острым подбородком в нелепо-милый бант. — Зачем я здесь? — В Париже? — Кейн держала в руках трость (ну еще бы, — с горечью подумала Поппи), постукивая ею по гулкому полу. — Полагаю, ради удовольствия. Что до меня? Я много путешествую, как тебе наверняка известно. — Уверена, это не мое дело. — Брось, — Кейн провела пальцем в перчатке по челюсти Поппи. Кружево неприятно закололо кожу. — Я знаю, что она ищет меня. К горлу подступила паника с металлическим привкусом. — Ты причинила ей боль? — Нет, нет, — лицо Кейн было слишком близко. С такого расстояния Поппи видела трещинки на помаде, изломы не-совсем-красного в багровом мазке. — Пока нет. Она ведь приходит к тебе, верно? — Нет, — солгала Поппи. Жаркий шепот Кейн коснулся её лица вместе с коротким смешком. — О, нет смысла врать, девочка. Я знаю о визитах. — Если ты хочешь использовать меня как приманку — тебе не повезло. Она не придет. И это была правда. Рошин появлялась не чаще раза в год, всегда без предупреждения и никогда — дважды в одном и том же месте. После Дорсета Рошин нашла Поппи в Мадриде, где та отдыхала с Захрой, Кароль и Валентином. Рошин снова была застенчивой, прекрасной и тоскующей. Когда они оказывались вместе, она буквально рассыпалась в руках — влажная, жадная, отчаянно нуждающаяся в объятиях. Окутанные испанским лунным светом, они провели три ночи — то блаженных, то мучительных, потому что Рошин очень много плакала. А на четвертый вечер Поппи проснулась и нашла записку с извинениями. В следующем году они встретились в Мюнхене. «Чертова записка, Рош! — кричала Поппи, чувствуя себя полной идиоткой в этом дурацком немецком платье — нелепом наряде, который, надо признать, творил чудеса с её бюстом. — Я знаю, ты хотела избавить нас от скандала, но я вижу тебя, блин, раз в год, и я буду проводить с тобой каждую минуту, даже если мы будем грызться!». Так что в Мюнхене они ругались — громко и слезливо, а закончили тем, что бедра Поппи обхватили уши Рошин, а язык Рошин глубоко погрузился в её лоно. Затем были Гент, Рим, Осло, Брайтон — даже Лондон, когда Рошин постучала в дверь их общего дома, сминая шляпу в руках. Они любили друг друга, они ссорились, и Поппи умоляла Рошин перестать охотиться за Кейн. Прошли годы. Кейн не пыталась причинить вред ни одной из них и не заманивала Рошин умирающими женщинами, как делала это раньше. Пора было прекратить эту борьбу. Но сейчас, в холодной парижской ночи, глядя на ледяное стекло морга, Поппи нашла в себе силы признать: возможно, она ошибалась. — Ты собираешься меня убить? — спросила она, потому что было бы неплохо знать наверняка. — Посмотри на ту девушку. — Кейн подняла руку. Тук-тук. — Видишь её? — Лучше не буду. — Делай, что сказано. Только страх перед расправой заставил её повернуть голову. Мертвая девушка была обнажена, её окровавленная одежда висела на крючке позади. Сверху на тело капала тонкая струйка ледяной воды, замедляя разложение. Влага не пощадила волосы — золотистые, как спелая пшеница, ухоженные, они разметались по неподвижным мягким плечам. Глаза были полуприкрыты, но кожа была светлой. Поппи могла догадаться, что под веками скрываются синие или зеленые озера, яркие при жизни и быстро тускнеющие теперь. Рот был слегка приоткрыт — пухлый, округлый, серовато-розовый, словно лепестки роз, прибитые ранним заморозком. — Она совсем молодая, — прошептала Поппи. — Такая же молодая, какой была ты, когда я тебя нашла. Кажется, и двадцати одного года не исполнилось. И эти золотые волосы. Вы могли бы быть сестрами, не находишь? — Да. Могли бы. Если бы Поппи прожила обычную жизнь, она легко могла бы быть матерью этой девушки. А то и бабушкой. Никогда еще она не чувствовала себя такой старой, как в этот миг, в темном притихшем морге, в компании лишь мертвецов и тех, кто лишь притворяется живым. — Я встречала столько таких, как она, — сказала Кейн. — Таких, как ты. Милых и несложных. Веселых крошек, всегда готовых к игре и скорых на доверие. Богатых и бедных, худых и полных, девственниц и... ну. — Она красноречиво указала на Поппи. — Вас так много. Но она — одна-единственная. Она оперлась обеими руками на трость, мечтательно глядя на что-то, видимое лишь ей одной. — Рошин исключительна. Я поняла это в первый же миг, когда увидела её в том грязном пабе в Белфасте. Она всегда выглядела как особа королевской крови. Как мраморное изваяние Афины, в то время как все вы — фарфоровые пастушки. Она создана для вечности. Ты же можешь разбиться. — Пауза. — Тебя это пугает? — Зависит от того, угроза это или нет. Кейн пренебрежительно махнула рукой. — Считай это предупреждением. Я высоко её ценю. Когда я впервые заполучила её, она была грубой. Необразованной. Но я видела, что под этим мрамором скрывается статуя Давида, если можно так выразиться. Я сказала ей, что подарю ей эту жизнь, только если она избавится от своего провинциального акцента, и она работала как проклятая. Стоит дать ей хоть каплю мотивации — и она летит вперед, как породистый скакун. Она жаждет быть послушной. — Тихий смешок. — Разве это не любопытное противоречие? Столько силы, такая твердость — и она тает без остатка от малейшего указания. Первое столетие мне даже не приходилось применять мой дар, чтобы заставлять её — она подчинялась сама. А когда стало необходимо использовать навыки принуждения... что ж, это было не только ради моей выгоды. Она жаждала повиноваться, возможно, особенно тогда, когда сама в это не верила. Ярость сдавила горло Поппи. — Не смей так говорить о ней. Кейн щелкнула языком — одновременно укор и угроза. — Какая обидчивая. Думаешь, она ушла от тебя, потому что ты не знала, как прибрать её к рукам? — Отвали, старая карга. — Поппи попыталась поднять ногу, но обнаружила, что ступня словно приклеилась к полу. — Что ты со мной сделала? — Лишь мера предосторожности. Я хотела поговорить, и посему на мне лежит вся ответственность за то, чтобы никто из нас не пострадал. — Ты сказала всё, что хотела? А то вечер у меня был чудесный, и меня наверняка скоро хватятся. — Мои искренние извинения. — Кейн тонко улыбнулась. — Сегодня я не причиню тебе вреда, девочка. Обещаю. — Твои обещания меня мало утешают. — Почему же? — Она надула красные губы, похожие на засохший бутон, умерший до расцвета. — Я не разбрасываюсь словами. Обо мне можно говорить что угодно — и уверена, вы говорите — но для меня данное слово свято. Если ты умрешь сегодня — то не от моей руки. Поппи не понравился тон, которым это было сказано. — Ты хотела поговорить. — Да. — Кейн провела языком по алой губе. — Больше не встречайся с ней. — Нет. — Подумай, прежде чем отказывать. Раз в год, так? Пятнадцать лет, как минимум. Неужели ты думаешь, что всё это время я не трудилась до седьмого пота, пытаясь вернуть её себе? У Поппи всё внутри похолодело. — Ты видела её? Вы... вы говорили? Кейн сочувственно покачала головой. — О, дорогуша, мне не нужно говорить, чтобы завоевать её снова. Ей достаточно взглянуть на мою безупречную репутацию. — Твою... — Я больше не убиваю милых девушек. — Она расправила плечи и выпятила грудь, гордая как павлин. — Я была паинькой и вела себя тише воды, ниже травы. Очень скоро она поймет, что я — именно тот человек, с которым ей следует быть. Я искоренила в себе каждую дурную привычку. Я безобидна, как куст в саду. Единственная помеха, — она коснулась костяшкой пальца щеки Поппи, — это ты. — Я? — Поппи снова попыталась сдвинуться. Ноги не слушались. Она хотела оглядеться в поисках выхода, но шея одеревенела, словно кто-то невидимый крепко сжал её за затылок. Словно она была котенком, которого держат за шкирку над мешком. — Из-за тебя она упорно сбивается с пути, — мягко произнесла Кейн. — Если бы ты не застилала ей взор, она бы увидела, на какие... — она слегка поперхнулась словом, — компромиссы я пошла. — Ты, правда, веришь, что всё так и есть? Что она к тебе оттаивает? — О, я знаю, что она пытается меня убить, — протянула Кейн. — Это утомительно. Однако, если она совершит серьезную попытку, у меня не останется выбора, кроме как уничтожить её. Уничтожить мой венец творения, раз уж она не внемлет голосу разума. Всем нам пойдет на пользу, если мы избежим такого исхода. Какой же у меня выбор, кроме как устранить лишний элемент? Тебя. — Последнее слово она прошептала в ладонь, словно великую тайну. Поппи хотелось вырвать челюсть этой женщине. — А не пойти ли тебе на пользу и не выйти ли на солнце? — Я прощу тебе эту дерзость, поскольку понимаю, что испортила тебе вечер. — Она оперлась на трость, задумчиво склонив голову. — Знаешь, я дала ей обещание. Когда она уходила, я поклялась, что она снова будет подле меня. — Никогда. Поппи вспомнила, как Рошин падала в её объятия при каждой встрече — измотанная, полуживая. Как одиночество росло в ней за месяцы разлуки, сочась и раздуваясь словно опухоль, которую можно было вырезать лишь ежегодными рыданиями, раздиравшими горло в клочья. Как отчаянно она впивалась пальцами в плоть Поппи. Как шептала: «Это правда? Ты действительно здесь?». Пятнадцать лет неверия. — О, она вернется, — пропела Кейн. — С тобой она проводит секунду. Мгновение. Её лучшие годы прошли со мной. — Она принялась изучать свою трость, стирая невидимое пятнышко с дерева. — Ты уже заметила, что я тебя не убила? — Трудно не заметить. Она картинно крутанула кистью. Вуаля! — Считай, что я начала жизнь с чистого листа, или как там вы, люди, выражаетесь. Столетие назад я бы разорвала тебя на части, а твою голову отфутболила бы на мостовую, чтобы она там рассыпалась. Но теперь я старше. Мудрее. Не забудь передать ей это, когда увидишь. — Я думала, ты не хочешь, чтобы я с ней виделась. — О, я и не хочу. — Улыбка Чеширского кота обнажила острые клыки. — Умница. Слушала внимательно! — Да, я молодец. — Отзови её, и я явлю ей свою милость. Ей это понравится, я уверена. — Глаза Кейн светились фанатичным огнем истинно верующей. От этого блеска у Поппи по затылку побежали мурашки. — Отзови её, и я смогу показать ей, какая радость ждет её подле меня. — Да ты совсем спятила! Кейн в мгновение ока оказалась рядом, так близко, что её горячая влажная слюна попала Поппи на губу. — Это последний раз, когда ты говоришь со мной без должного почтения, — прошипела она. — Я могу превратить твою жизнь в кошмар, крошка, и мне даже не придется причинять тебе боль. Ты меня поняла? Поппи сжала челюсти. Кейн нахмурилась, и какая-то призрачная сила схватила Поппи за затылок, заставляя её голову качаться вверх-вниз в знак согласия. — Хорошо. — Кейн одобрительно хмыкнула. — По какой-то причине Рошин тебя слушает. Я хочу, чтобы ты сказала ей прекратить эту глупую затею и вернуться ко мне. И если она не внемлет моим словам — последствия для вас обеих будут ужасными. Ты понимаешь? На язык навалилась тяжесть, словно в рот засунули пальцы; челюсть Поппи распахнулась слишком широко. — Да, — прохрипела она чужим, неузнаваемым голосом. — Покажи ей это, если не поверит. — Кейн полезла в складки платья и выудила какой-то маленький предмет. — Засунь это себе в пизду. — Простите? — У тебя нет ни сумочки, ни карманов, а я не хочу, чтобы ты это потеряла. Засунь. Сейчас же. Тело Поппи подчинилось против воли, дергаясь как итальянская марионетка. Она схватила предмет онемевшими пальцами, неуклюже задрала юбки и вскрикнула, когда собственная сухая рука с силой вошла в лоно, оставляя там «гостя». Предмет был гладким, слава богу, но от него исходило ощущение чего-то неправильного, как от раковой опухоли. Ей нестерпимо хотелось вытащить его. — Хорошая девочка. — Кейн поправила помятые юбки Поппи. Та пыталась ударить эти лезущие к ней руки, но принуждение пригвоздило её локти к бокам. — Терпеть не могу всю эту суету. Раньше было так просто заставить её прибежать назад, хотя бы на пару украденных мгновений. Мне всего-то и нужно было, что завести себе еще одну фарфоровую пастушку — одну я нашла прямо в Дрездене, представляешь? Я таскала девчонку за собой несколько дней, наслаждалась её компанией — хоть они обычно и непроходимые дуры. И всякий раз это действовало на мою верную собаку как свисток. Невидимая сила держала рот Поппи закрытым, не давая вырваться ни проклятиям, ни оскорблениям, ни — как ни постыдно — рыданиям. — Из этой бы тоже вышел толк, — продолжала Кейн, постукивая по стеклу. Златовласая девушка была безмолвна и неподвижна. — Она всё еще может быть жива. Глаза Поппи расширились. — О, это тебя заинтересовало? Её это тоже всегда цепляло. Столько раз она называла меня убийцей, хотя именно она лишала этих бедняжек вечной жизни. Тех, в ком еще теплилось дыхание. Всех, кроме одной. Колени Поппи задрожали. Она представила Рошин — как её грозовые глаза следят за тем, как жизнь капля за каплей уходит из девчонок, и лишь однажды она сделала хоть что-то, чтобы это остановить. К желудку подкатила тошнота. — Интересно, хватит ли в этой жизни, чтобы ты смогла её спасти. — Кейн отступила, каблуки зацокали по твердому полу. — Ты сможешь двигаться через несколько мгновений, когда я буду вне досягаемости. Ради нашей общей безопасности, разумеется. Сквозь сомкнутые губы Поппи издала приглушенный крик. — Помни, что я сказала. Передай ей мое предупреждение и мой дар. — Она улыбнулась — медленно и хищно. — И мой привет. Передай его и Кармен. — Она неспешно пошла к выходу, шагая в такт похоронному маршу. — Ах да, Поппи? Если ты подведешь меня — то, что последует за этим, не понравится ни одной из нас. Дадим тебе... — Она принялась изучать ногти. — Пять лет? Щедро, не так ли? Пять лет на то, чтобы вернуть мне то, что ты отняла. Если по истечении этого срока она не будет подле меня — страдать будешь не только ты. Я слышала, у тебя есть семья. Я бы с удовольствием нанесла им визит.