Давно ушедшая во тьму

Глава 34 Поппи стояла в одиночестве в темном чертоге смерти, запертая в собственной коже. Глаза были широко открыты, шея онемела — ей не оставалось ничего другого, кроме как смотреть на умирающую женщину. Минуты тянулись, быть может, часы, превращаясь в изнурительное, тягучее болото зыбкого времени. Ей казалось, она видит, как жизнь капля за капля покидает тело девушки. Неужели её губы посерели еще сильнее? Было ли это мимолетное движение груди дыханием или лишь игрой слабого света? Сколько времени осталось у Поппи, прежде чем Жнец заберет эту женщину и та станет недосягаема для её дара? Первой расслабилась челюсть; Поппи заскрежетала зубами, простонав сквозь щелчки боли и возвращенной свободы. Следом ожили шея, веки, руки. Лишь ноги оставались мучительно неподвижными — кандалы, выкованные из её собственной плоти. Так не пойдет; времени не было. Поппи принялась яростно размахивать руками, пока не повалилась на живот, с силой, вышибающей дух, ударившись грудью и чревом о пол. Она вскрикнула, заглушая вопль сгибом локтя. Когда боль утихла, она поползла вперед на предплечьях, волоча себя к занавесу, отделявшему живых зевак от выставленных напоказ покойников. Ноги свинцовым грузом тянулись сзади, платье рвалось о каменные плиты. И всё же она двигалась, проклиная Кейн, Рошин и их извращенную игру в кошки-мышки. Проклиная их руки за все те жизни, что они держали и отбрасывали прочь. Она пролезла под занавесом, разделявшим алчущих жизни и почивших в мире, миновала лабиринт из ножек столов, содрогаясь от падавших на неё капель влаги. В воздухе пахло химикатами и гнилью — слащаво, приторно и первобытно-неправильно. Рискуя тем, что капля попадет ей в рот, Поппи задрала голову, чтобы подтвердить свои подозрения: она, наконец, добралась до женщины. Та лежала в полусидячем положении, слишком высоко, чтобы дотянуться. Выругавшись, Поппи ухватилась за край стола, используя его как опору, и почувствовала, как заскрипели ножки. Не выдержит. Стена была рядом; Поппи переползла туда и подтянулась, ухватившись за оконную раму. На мгновение она замерла, вглядываясь в пустой зал морга, куда живые приходили встретиться со своим будущим, и тщетно гадала, к какой стороне принадлежит она сама. Пользуясь рамой как рычагом, она развернулась, подминая под себя непослушные ноги. Стол был достаточно близко, чтобы на него запрыгнуть. Она ударилась грудью об угол, и внутри что-то хрустнуло. Рана заживет быстро, но боль была яркой, жалящей, от неё на глазах выступили слезы. На ощупь Поппи поползла по столу. Юное, прелестное лицо было безмятежным и слишком неподвижным. Не теряя ни секунды, Поппи выпустила клыки и полоснула по собственному запястью. Кровь брызнула на щеки и губы девушки, на собственное платье Поппи. Дрожащими руками она приоткрыла рот бедняжки и влила туда густую алую жидкость, глядя, как та собирается озерцом. Девушка не глотала. — Черт, черт! Ну же! — Она принялась массировать тонкое горло, проталкивая кровь внутрь. Рефлекс не срабатывал. Кожа не розовела. Веки не дрогнули. Но ведь боль уже должна была начаться, верно? Сама Поппи обращалась в муках, в кричащей агонии, длившейся несколько дней. Как жаль, что она не спросила никого, ну хоть кого-нибудь, как должен проходить этот процесс. Сколько времени пройдет, прежде чем женщина восстанет — если восстанет вообще? Прошло уже столько времени, что рассеченная кожа на запястье Поппи затянулась, а ребро перестало ныть. Ноги, наконец, ожили, хоть и дрожали. Но с девушкой ничего не происходило. Ну почему ничего не происходит?! Где-то в здании раздались мужские голоса — близко и всё ближе. Поспешно Поппи оторвала полосу от юбки и принялась вытирать кровь с лица покойницы. На губах, за которыми стояла полная чаша крови, всё еще оставались розовые пятна. С подступающей к горлу тошнотой и безмолвным извинением Поппи припала к губам девушки и высосала собственную кровь, содрогаясь и давясь ею. Это был грязный, гнилой поцелуй со вкусом смерти. В окне забрезжил мутный, холодный предрассветный свет. Она не могла уйти без должной защиты. Можно ли здесь стащить какую-нибудь шляпу? Найдется ли пальто, чтобы прикрыть обнаженную грудь? Чтобы спрятать кровь, залившую её чудесный шелковый лиф? Она опустилась на пол, скрываясь из виду, и поползла прочь от выставленных тел, за стену, в другое помещение. Оно было просторнее, запахи здесь были резче. Несколько тел лежали на столах, рядом висела их одежда. У стен стояли швабры и метлы. На столах теснились бутыли с химикатами, воском и прочими макабрическими принадлежностями. Спрятаться было негде. Голоса становились громче — обычная утренняя болтовня французских рабочих, пришедших подготовить морг к приходу жадных вуайеристов. Их было всего двое или трое, и они наверняка не были вооружены. Поппи могла бы прорваться с боем, но куда ей идти? Морг находился позади Нотр-Дама, не так уж далеко от резиденции Валентина в девятом округе, но всё же достаточно прилично, чтобы окровавленная женщина в лохмотьях, крадущаяся в тенях, привлекла внимание — тем более что у собора вечно толпился народ. Оставался лишь один вариант, и она его ненавидела. Она потянулась к завязкам корсажа, пальцы были неуклюжими и немыми. Невозможно. Она застряла в плену из тонких нитей и кружева. «Сара меня убьет», — подумала она, хватаясь за вырез и раздирая лиф надвое. Ткань поддалась не сразу, но, в конце концов, лопнула, и нитки потянулись в стороны, словно возлюбленные, машущие руками уходящему кораблю. Следом пошла юбка, разошедшаяся с удовлетворяющим «ррр-раз». Голоса затихли, затем послышались быстрые шаги, приближающиеся к комнате, где Поппи стояла нагая и виноватая среди клочьев своего роскошного наряда. Она успела улечься на свободный стол за секунду до того, как дверь распахнулась. Помня, что нельзя закрывать глаза полностью, она расслабила веки. Сквозь ресницы, в расплывающемся мареве, она увидела троих мужчин, быстро бормочущих по-французски. — У ля-ля, — самый крупный из них щелкнул языком. — Milo, trouves un policier. (Мило, найди полицейского). — Et aussi Marcel de La Presse, le journaliste. Elle est belle, non? Pauvre p’tit. (И Марселя из «Ла Пресс», журналиста. Красавица, а? Бедняжка). — Eh! — звук шлепка по руке. — Attends! Ne la touche pas! Nous ne savons pas comment elle est arrivée! (Эй! Стой! Не трогай её! Мы не знаем, как она здесь оказалась!) Она не смела впадать в транс; а что, если она забудется и по ошибке сделает вдох? Нужно было сохранять осознанность, следить за тем, чтобы лежать неподвижно и одеревенело, как труп. Но какой вид ей принять? Скорчить из себя окоченение? Или обмякнуть, как только что умершая или уже начинающая разлагаться? Тлен она имитировать не могла — её тело было безупречно бледным, воплощая смерть в её самом трагически-прекрасном обличье. О, черт — если её выставят за стекло, кто-нибудь обязательно напишет с неё Святую Цецилию. Сама эта мысль изматывала. Людей становилось всё больше; её тыкали, щупали и орали на языке, который она почти не понимала, несмотря на все старания Валентина. Чьи-то бесцеремонные, холодные пальцы касались её бедер и рук, живота и груди. Кто-то обмыл её тряпкой, и она благодарила всех богов за то, что вода оказалась не настолько ледяной, чтобы по коже пошли пупырышки. Позади нарастал шум толпы — люди стекались поглазеть на мертвецов. Кричали лоточники, продавая газеты, апельсины и выпечку, чтобы человек мог чем-нибудь полакомиться, созерцая свежие кадабры, пока типографская краска свежих новостей пачкает его обветренные пальцы. Сколько людей заглядывало сюда на минутку по пути на работу? Для скольких это было частью ежедневной рутины: завтрак, смерть, работа, дом — именно в таком порядке? Чьи-то руки подхватили её под колени и спину, опуская на деревянную поверхность. Поверхность пришла в движение; тело Поппи подпрыгивало в такт шагам служителей морга, несших её в галерею. Её выносили на всеобщее обозрение. Шум толпы на миг сменился коротким вздохом. А затем разразился гам — голоса мужчин, женщин и детей зазвучали на восторженно-высоких нотах. Какая-то женщина взвизгнула — пронзительно и дико. Мужчины кричали. Кто-то забарабанил по стеклу, словно разгневанный гость в дверь, требуя, чтобы его впустили. Стук-стук-стук, означавший: «Я здесь. Попробуй-ка меня проигнорировать». На один ужасающий миг Поппи решила, что произошло нечто ужасное. Что еще могло вызвать такой переполох? Может, та девушка, которую она пыталась обратить, наконец, зашевелилась? Но нет. Всё это предназначалось Поппи — прекрасной покойнице, поданной массам, словно зажаренный поросенок на пиру. Сквозь щелочки ресниц люди казались фигурами на акварельном наброске, где вместо лилий и ив были их красные лица и указующие персты. Стук. Толкотня. Крики. На периферии своего ограниченного зрения Поппи уловила проблеск золотистых волос. Её положили рядом с трупом, над которым она истекала кровью и который целовала — теперь они были сестрами в вечном покое. Девушка, без сомнения, была мертва с самого начала. Если бы Поппи оставила её в покое, она могла бы благополучно добраться до Валентина, пока не кончилась ночь. Это тело было лишь отвлекающим маневром, вором времени, а Поппи, как и всегда, позволила себя отвлечь. Часы тянулись с мучительной медлительностью. На грудь непрестанно капала вода, превращаясь из досадной помехи в источник боли. Оставалось надеяться, что кожа под ней не покраснела. В своем мутном мареве ей почудилось знакомое цветовое пятно — фиолетовый шелк любимого жилета Валентина, — но оно мелькнуло и исчезло. Надеяться не стоило; кто бы ни пришел на помощь, ей придется дождаться конца светового дня и, желательно, избежать травмирования опасно густой толпы. Если она пошевелится, кого-нибудь наверняка затопчут. Кожу покалывало от слизистых прикосновений чужих взглядов. Они оставляли на ней следы, подобные улиточьим тропам, меняя её плоть, заявляя на неё права. Помечая её как мертвую — и свою. Ни голоса. Ни дыхания. Никакого «я». Просто вещь, на которую смотрят. Которую заносят в каталоги и о которой размышляют. Которой дают имена в историях, сочиняемых в голове. Ложь о ней, которая не имела значения, потому что она была мертва, и она была их собственностью, помеченная, присвоенная и безмолвная. Наконец наступила ночь. Толпу выставили из здания, дверь за ними заперли на замок. Из задней комнаты донеслись шаги — кто-то что-то поднимал и ставил на место. Хотелось верить, что этот мазила скоро уйдет. Мышцы чесались от желания размяться. Ей до смерти хотелось в ванну. Тот самый мазила, один из французов, бывших здесь утром, вошел в зал, подхватил её и уложил на плоскую наклонную поверхность. Её потащили прочь из галереи в заднюю комнату, затем снова подняли и водрузили на плоский холодный стол. Мужчина не уходил. Она слышала, как он в другом конце комнаты что-то наливает, как позвякивают металлические инструменты. О боги, неужели её собираются вскрывать? Вряд ли, ведь она наверняка стала гвоздем программы. Но она знала, что её мнимая смерть и её причина были загадкой, а загадки требуют решения. Она уже подумывала о том, чтобы встать, наплевав на этого типа, но не могла представить ничего более пугающего, чем труп, спонтанно возвращающийся к жизни. Что, если бедняга умрет от разрыва сердца? Она вспомнила о Кейн, о её безразличии к человеческой жизни, о её склонности заманивать невинных девушек на смерть, и заставила свое тело обмякнуть еще сильнее. В холодном безмолвии галереи морга Кейн сказала, что Рошин позволяла девушкам умирать. Тем, в ком еще теплилась жизнь. Девушкам, которые, по мнению Рошин, лучше бы умерли, чем проводили века в неживом существовании, попивая кровь и бодрствуя по ночам. Таким девушкам, как Поппи. Раздался оглушительный грохот. — Поднимайся, nouvelle. Мы репатриируемся. Её глаза распахнулись. — Валентин? Раздался крик — такого она еще в жизни не слышала. Это орал работник морга; он скорчился на полу, отчаянно суча ногами и забиваясь в угол комнаты, хотя его спина и так уже была прижата к стене. Его усы дрожали, слезящиеся глаза были болезненно расширены. Он неистово крестился, перемежая тонкие, мучительные хрипы громкими, надрывными воплями. На его брюках спереди расплылось темное пятно. — Merde, — простонал Валентин. Он обратился к мужчине на быстром французском; Поппи предположила, что фраза звучала примерно так: «Поможет ли, если я скажу, что вам это снится?». Мужчина не ответил, его вопли ужаса перешли в свистящий писк. — Черт. Что ж, будет, что порассказать дома. Поппи. — Он бросил ей сверток ткани. — Надевай это. И чепец тоже. Нужно спрятать волосы. — Зачем? — Затем, что ты знаменитость. Félicitations (Поздравляю). Завтра все газеты будут пестреть твоими портретами, и я готов поклясться, что слышал в галерее разговор о дагерротипе. А наш приятель вон там, кажется, уже готовил гипс для посмертной маски. — Ты был здесь сегодня? — Разумеется. Где еще мне было тебя искать? — Он издал раздосадованный звук. — Дай-ка я помогу с пуговицами. Ты тратишь время, которое лучше употребить на побег. Его пальцы были не такими ловкими, как у Сары, но дело он свое сделал, и вскоре она была облачена в простенькое платье и чепец горничной. — Где ты это взял? — Сара стащила. Не спрашивай как. Она ждет снаружи в кэбе. У нас сегодня ночью судно до Дувра. Они замешкались у выхода. Француз следил за их движениями налитыми кровью глазами. — Э-э, désolé (простите), — попыталась выдавить Поппи со своим никудышным акцентом. Валентин бросил на мужчину последний сочувственный взгляд и вытолкнул её за дверь. Ночь была блаженно темной, освещаемой лишь уличными фонарями да сиянием полумесяца. Как и было обещано, через дорогу стоял наемный экипаж — замерший и безмолвный. Внутри сидела Сара. Увидев, что дверь открылась, она выдохнула с облегчением. — Какого, блин, хрена с тобой стряслось? — Кейн стряслась. Сара прикрыла рот рукой. Валентин издал сдавленный звук, его челюсть отвисла. — Ты шутишь, — сказал он. — Скажи, что ты шутишь. — Да. Шучу. Обожаю смеяться над Кейн. Ха-ха-ха. Конечно, я, блядь, не шучу! — Она откинула голову назад и закрыла глаза. Боги, как же она вымоталась. — Она сцапала меня в кафе вчера вечером. — Прямо у меня под носом. Прости меня, Поппи. — Всё в порядке. Твоя работа — не охранять меня. — Рошин однажды просила меня об этом. В Дувре. — Он потер глаза. — Я тогда чуть в лицо ей не рассмеялся. Имя Рошин камнем осело в желудке. — М-м. Сара пожала плечом. — Конечно, она просила. Будь ты моей, я бы тоже хотела, чтобы за тобой приглядывали. — Я не твоя. — Моя, идиотка. — Она прижалась к боку Поппи. Сара не была склонна к телячьим нежностям. Поппи решила, что, должно быть, выглядит совсем уж жалко, раз удостоилась такой мягкости. — Больше так со мной не делай. Я чуть не обделалась от страха. Карета подпрыгивала на мостовой, ночь давила со всех сторон. Свежее воспоминание о собственной беспомощности заставляло желудок сжиматься. Мир закружился в лихорадочном, нервном ритме. Поппи очень устала. — А теперь рассказывай, что произошло, — велел Валентин. — С самого начала. Она сглотнула подступившую желчь и сделала, как ей было сказано. Она рассказала о том, как пришла в себя в Парижском морге, о чувстве застрявших ног и рта, который не открывался. О том, как полоснула по запястью ради мертвой женщины и поняла, что уже слишком поздно, только когда работники морга пришли на утреннюю смену. Она рассказала о мучительном осознании того, что ей нужно сделать, и о считанных секундах, которые у неё на это оставались. А потом — о чувстве чужих глаз на своем нагом теле, когда её плоть превратили в зрелище. К концу рассказа её била дрожь. Сара обняла её за плечи, прижимая к себе. — Сука. Рошин лучше бы прикончить её поскорее, иначе я сама пойду её искать. — У того парня из морга будет что порассказать, хотя вряд ли ему кто-нибудь поверит, — заметил Валентин. — Ты должна была стать главной сенсацией. Тебя прозвали La Fille Morte qui Vit. «Мертвая девушка, которая живет». — Не слишком-то оригинально. — Да, — согласилась Сара. — Но на твоей истории заработают кучу денег издатели дешевых ужастиков. — О, черт. — Поппи поерзала на сиденье. — Вспомнила. Она заставила меня спрятать одну вещь... внутри себя. — Чего?! — в один голос воскликнули двое других — слишком громко для тесного пространства. Кэб качнуло, и они столкнулись плечами. — Это безделушка. Сара, поможешь мне...? Валентин скорчился на противоположной скамье, пока Сара помогала Поппи приподнять юбки и извлечь то, что было внутри. — Поверить, блядь, не могу. — Сара с изумлением разглядывала вещицу, которую Поппи держала двумя пальцами. Это был подвесок из синего стекла, размером примерно с двухпенсовую монету, но формой больше похожий на слезу. На нем был грубовато изображен бело-голубой глаз с огромным темным зрачком в центре. — Ты знаешь, что это? — спросила Поппи. Сара кивнула. — Это назар. — Чего? — Амулет от сглаза. Дико суеверная штука. У турок их полно. У меня... — Она сглотнула. — У меня такой был. — Что с ним стало? — Заложила в ломбард, ясное дело. — Она отвела взгляд и пожала плечом. — Красивый, кстати. — Хочешь его? Сара обернулась, её глаза подозрительно сузились. — А разве ты не должна отдать его Рошин? — У меня нет ни малейшего желания делать то, что велела Кейн. Когда Рошин удостоит нас своим присутствием, можешь показать его ей. А в остальном — делай что хочешь. Сара сложила ладони ковшиком, и Поппи уронила туда назар, несмотря на скандальный шепот Валентина: «Ты хоть знаешь, где эта штука побывала?». — Спасибо, Поппи. По-человечески, правда. — Подбородок Сары дернулся так, словно она изо всех сил старалась не расплакаться. — Я за тебя испугалась, знаешь ли. — Знаю. — Она прислонилась к мелко дрожащему плечу Сары. — Знаю. Теперь я в безопасности. Эти слова показались ей чудовищной ложью.