Давно ушедшая во тьму

Глава 44 Следующая ночь опустилась на землю мутной, вихрящейся тьмой — словно в лужу бросили горящую серную спичку. Поппи столкнулась с графом во внутреннем дворике: он усердно подстригал садовую скульптуру, которая при ближайшем рассмотрении оказалась массивной, с любовью вылепленной женской промежностью. Она кашлянула. — Мисс Поппи! — поприветствовал её Влад с широкой улыбкой, в которой блеснули белесые глаза. — Не заметил Вас. Идемте, я покажу Вам свою портретную галерею. Уверен, она покажется Вам весьма занимательной. Он повел её в темный, похожий на пещеру зал, где принялся с мучительными подробностями описывать каждую картину — даже те, что висели под самым потолком; Поппи не разглядела бы их, будь комната освещена даже газовыми рожками. Большинство полотен оказались портретами самого хозяина в самых разных нарядах. На некоторых он выглядел гораздо моложе и на диво здоровым, что явно было плодом фантазии живописца и капризов дряхлого заказчика. Не верилось, что Влад когда-то мог быть таким мягким, дородным и благообразным — человеком, который охотно повелевал бы стихиями просто ради того, чтобы поднять всем настроение. — Какая великолепная коллекция, — заметила Поппи, из последних сил стараясь быть вежливой. — Эти картины были написаны, когда Совет еще был у власти? Он, казалось, не услышал её. — Я наслышан о великих талантах старейшины вашего ковена. Быть может, она восполнит пробелы в моем собрании? — О, э-м, полагаю, да. Мне сходить за ней? — Это было бы крайне любезно с Вашей стороны. — Он сжал её руку бумажными пальцами, длинные острые ногти впились в кожу. — Ах, прежде чем Вы уйдете, я должен извиниться. Картины висят в ужасном беспорядке. — Он поднял руку, и каждый портрет в зале перекосило. Один с грохотом рухнул на пол. — Так гораздо лучше. Он зашагал прочь, а Поппи осталась стоять, глядя ему вслед. Следующей ночью у дверей замка появился сгорбленный, истощенный человек с холстами, подрамниками, пигментами и прочей маслянистой и липкой утварью, которую Кармен алхимическим путем превращала в искусство. — Когда ты начнешь его писать? — Поппи пыталась помочь Кармен установить мольберт в относительно светлой от луны гостиной, которую Влад выделил под временную мастерскую. Кармен вручила ей две какие-то неподходящие деревяшки, и Поппи начала подозревать, что это сделано лишь для того, чтобы она не лезла под руку и не сломала что-нибудь важное. — Можно мне посмотреть? — Это будет не один сеанс. Даже при моей скорости краскам нужно время, чтобы просохнуть. — И сколько это займет... — Неделю? Если лунный свет не подведет и граф будет делать то, что я прошу. — Она подняла над головой массивный кованый трон и с грохотом водрузила его в другом конце комнаты. — Может, меньше, если я пропущу пару этапов. Как думаешь, он заметит, если я обойдусь без подмалевка? — К чему такая спешка? Он ведь еще не дал нам ответа. — Поппи. — Кармен отвернулась. — Нам пора начать допускать мысль, что он не может сделать то, о чем мы просим. Поппи вспомнила залу с перекошенными картинами. — Прошло всего две ночи. Кармен наконец обернулась. От жалости в её глазах у Поппи засосало под ложечкой. — Ты права, Поппи. У нас есть время. — Кармен одарила её слабой, тоскливой улыбкой. — Почему бы тебе не прогуляться? Луна сегодня яркая, а я тут почти закончила. Поппи знала, что значит быть отосланной Кармен. В конце концов, это случалось не впервые. Она поплелась прочь, не разбирая дороги, и вскоре оказалась у своей спальни. Она оставила там Рошин всего час назад. Она оставила Рошин... Она оставила... В детстве Поппи до смерти боялась погреба на ферме родителей. Страх не мешал ей спускаться туда, когда велели принести репу, и на ощупь искать клубни в темноте. Страх лишь обвивался вокруг лодыжек, когда она карабкалась вверх по ступеням к дневному свету, и её маленькие ножки отчаянно пытались обогнать неясный ужас — тень, состоящую из пыли и мрака. Чем быстрее она бежала, тем стремительнее настигал её зверь-испуг, щелкая зубами у самых каблуков. Наверху она валилась с ног, с хрипом втягивая свежий воздух свободы, а перед глазами плясали искры. Прошли годы с тех пор, как этот призрачный, зыбкий кошмар преследовал её, но сейчас она почувствовала его снова — он хватал её за ноги руками, сплетенными из паутины и эха. Она припустила быстрее, неуклюже хватаясь за перила и спотыкаясь на лестничных площадках. Увидев дверь, она с силой распахнула её. Постель была не заправлена, шторы задернуты. Комната была пуста. Она рухнула на каменные плиты так тяжело, что колени болезненно хрустнули. Краем сознания она понимала, что могла что-то сломать, но разум отделился от тела, паря где-то в темной пустоте. Рошин здесь нет. Рошин здесь нет. Она сжалась в комок, уткнувшись лбом в согнутые локти, и издала протяжный стон. — Поппи? Поппи, любовь моя! Что случилось? Руки на плечах — нежные, милые, знакомые. Она мгновенно пришла в себя. — Я думала, ты ушла. — Ушла? — Глаза Рошин были того же цвета, что и серый камень пола и потолка. И всё же в них таилось гораздо больше. Столько оттенков, не имеющих названия. — С чего бы мне уходить? — Я дура. Ох, лепесток мой, какая же я дура. — Она принялась тереть лицо руками. — Сама себя напугала. Вот и всё. Обхватив Поппи за спину и под колени, Рошин подхватила её, словно та ничего не весила. Поппи вцепилась в её рубашку, чувствуя холод пуговиц разгоряченной кожей лица. Рошин уложила её на огромную старинную кровать и сама нырнула следом; её грудь с приятной тяжестью прижалась к груди Поппи. Ноги переплелись. Когда их колени соприкоснулись, Поппи вскрикнула. — Ох ты, бестолковое создание. Что ты с собой сотворила? — Рошин, не дожидаясь ответа, задрала юбки Поппи. На ней не было панталон, так что распухшие колени, уже наливавшиеся фиолетовой синевой, открылись сразу. — Ты их сломала. Такие славные ножки, а ты их вдребезги. — Я просто слишком остро отреагировала. — Поппи. — Рошин осторожно коснулась её щеки. Всегда осторожно. — Что произошло? — Мне стало страшно. Вбила себе в голову, что если не добегу сюда сию минуту, случится что-то ужасное. — Со мной? — Так далеко мои мысли не зашли. — Она поморщилась. Порой боль от стремительного исцеления была хуже самой травмы: хруст срастающихся костей и зуд стягивающихся мышц заставляли её обливаться холодным потом. — Я подумала, что тебя нет. — Ты подумала, что меня нет, — ровным голосом повторила Рошин. — Увидела пустую комнату, решила, что я исчезла, рухнула на колени и завыла, как сицилийская вдова. — Не самый мой блестящий выход, признаю, но Кармен смотрела на меня с такой жалостью... — Почему? — Потому что я... — Она прикусила губу. — Если я кое-что расскажу тебе о Владе, обещаешь не думать о худшем? — Но это ведь то, что я умею лучше всего. — Она поцеловала Поппи в лоб, который собрался в недовольную складку. — Всё равно рассказывай. Поппи, которая не могла ей ни в чем отказать, сдалась. — Он перекосил все портреты? — переспросила Рошин, когда рассказ был окончен. — А один сбросил? Но зачем? — Вот это я и пытаюсь понять. Либо он очень... э-э... эксцентричный... — Либо? — Либо... — Она тяжело вздохнула. — Он совсем выжил из ума. Рошин задумалась. — Такое случается. Годы не путают мысли, а вот страдания — вполне. И скука тоже. Я видела вампиров, которые повадились подставлять части тела солнцу, когда другие способы почувствовать себя живыми иссякали. У Поппи всё внутри упало. — Думаешь, он... повредился в рассудке? — Это худший из возможных сценариев, так что, — она пожала плечами, — разумеется, я так и думаю. — Естественно. — А ты что думаешь? — Может, эта выходка с портретами была шуткой. — Она заставила себя в это поверить. И вмиг паника начала сменяться облегчением. — Или своего рода испытанием. Может, он проверяет, достойны ли мы его помощи. Рошин посмотрела на неё с оттенком благоговения. — Ты и до обращения была такой? — Какой? — Полной надежд. — Ох. — Поппи задумалась. — Да? Ну, понимаешь, обстоятельства у меня были дрянные. Голод. Вечная нехватка места для ночлега. Мне приходилось смотреть на вещи искоса, чтобы они казались красивыми. Наверное, я просто мастер самообмана. А при чем тут мое обращение? — Говорят, когда нас обращают, черты, бывшие в жизни, усиливаются, — сказала Рошин. — Массимо может защищать нас, потому что он всегда хотел оберегать людей. Ты знаешь его историю? — Кое-что. — Однажды туманной ночью он рассказал Поппи, как выхаживал больных в Венеции во время последней разрушительной волны великой чумы. Город смягчил карантин ради Карнавала, и Массимо запомнил раскрашенные маски как вестников рока — смеющихся и плачущих в белой застывшей краске. Чума забрала всех — не только тех, кого он любил, но и тех, кого недолюбливал, и тех, к кому был безразличен. Он не мог ничего чувствовать ни к кому, потому что не осталось никого, кто позволил бы ему чувствовать. Он ухаживал за больными, чтобы хоть как-то занять свою бесплодную жизнь, пока болезнь не просочилась ему под кожу, перекраивая тело бубонами и гноем. А потом, тихой темной ночью, когда плач и стенания странным образом умолкли, бледный человек сжалился над Массимо и вдохнул в него жизнь через укус. Первым делом Массимо, когда боль утихла, вытер пот со лба умирающего соседа и принес ему чашу воды. У него даже не возникло желания укусить его. — Он защищает, — продолжала Рошин. — А я всегда искала гибели. Вырывала себе волосы, грызла ногти. Была слишком тощей, как голодный заяц зимой. Может, поэтому я и продолжала искать. Поэтому мне нужно было охотиться. — А я, значит, могу столь самозабвенно обманываться? — Ты надеешься. — Рошин впечатывала слова в волосы Поппи, перемежая их поцелуями. — Ты помогаешь надеяться и мне. — Ой, да брось ты, — проворчала Поппи, тая от удовольствия. Спустя минуту теплой тишины Рошин спросила: — Как думаешь, что сделал Влад в жизни, раз получил такую власть? — Увидел неопалимую купину? — Купину может увидеть каждый, Поппи. Особенным было то, что Моисей услышал через неё глас Божий. Губы Поппи дрогнули. — Моё проклятие — быть обремененной обществом католиков. — Представь, каково нам. Они оставались в постели, пока серый рассвет не коснулся тусклых окон. Когда Поппи начала погружаться в транс, странный скрежещущий звук повторился. Она замерла, затаив дыхание, чтобы лучше прислушаться. Звук доносился от окна. Осторожно выскользнув из постели, она на цыпочках подошла к раме. Замок был старым и заржавевшим. С натугой она толкнула створку. С другой стороны замка светило скудное солнце. Оставаясь в спасительной тени, она высунулась наружу. Ни по бокам, ни внизу, где торчали острые камни, похожие на зубы дракона, ничего не было. Она развернулась, опершись плечами на подоконник, и посмотрела вверх. Там был граф. Его руки и ноги были согнуты, пальцы впивались в камень. Он полз по стене своего дворца, словно насекомое, сжимаясь в тени, увиливая от наступающего солнца. Он двигался с тошнотворной быстротой, будто водомерка по пруду. Не замечая зрителя, граф поспешно пробирался по стене и исчез за углом; странные стрекочущие звуки затихли вдали. Поппи бесшумно закрыла окно и на негнущихся ногах вернулась к кровати. Рошин была в трансе, лицо её было спокойным и безмятежным. Поппи поцеловала её в каждое веко, в кончик носа. В каждую выступающую скулу. В губы. Затем она забралась под одеяло, вцепилась в Рошин и прижалась к ней так крепко, как только могла. Сквозь транс Рошин обняла Поппи и пробормотала что-то ласковое и бессмысленное. Это не помогло унять дрожь, как не помогло, и остановить безмолвные слезы.