Давно ушедшая во тьму

Глава 45 Следующая ночь опустилась на замок мутной, вихрящейся тьмой. После очередной тщетной попытки добиться хоть какого-то толка от графа Поппи бесцельно бродила по коридорам. Она наткнулась на Захру, Кароль и Массимо: те собирались на охоту на лис, хотя вряд ли это походило на традиционную забаву знати. Захра приветственно помахала ей рукой: — Они под нашими окнами подняли жуткий вой. Мы голодны, они невыносимы — что и требовалось доказать. Не хочешь с нами? Тебе бы не помешали кожаные штаны. Прихватила что-нибудь такое? — Нет. — Тогда мы принесем что-нибудь тебе. Жирненькую и сочную. Звучит аппетитно, а? В одной из зал Поппи нашла Кармен — та изучала сокровища Влада. — Видишь это пятно? — Кармен указала на бурое продолговатое пятно на перекладине массивного центрального распятия. — Как думаешь, что это? — Ржавчина? — Золото не ржавеет. — Кармен ковырнула пятно ногтем. Оно поддалось, осыпавшись коричневыми чешуйками. — Ощущение, будто эта штука кровоточила. Здесь всё шиворот-навыворот. Гляди. Она показала Поппи несколько стеклянных флаконов: стоило их откупорить, как жидкость из них начинала капать вверх, словно потолок был полом, а они все висели вниз головой. Она сняла со стены меч, на металле которого виднелись четкие отпечатки человеческих ладоней — будто кто-то, состоящий из чистого жара, сжал лезвие пальцами. Затем она открыла сундук, набитый женскими нарядами всех размеров, скопившимися здесь за десятилетия. — Ничего полезного, вынуждена признать. — Кармен протянула ей руку. — Идем. Прогулка поможет проветрить голову. Они гуляли под луной, слушая доносящиеся издалека звуки схватки их друзей с голодными весенними лисами. Луна стояла в зените — идеальная половинка головки белого сыра. Они лежали под этим светом и просто дышали, а Поппи изо всех сил старалась игнорировать тугой узел тревоги в груди и тошнотворный трепет в желудке. *** Следующую полночь Поппи провела с Валентином. Он отыскал пыльную библиотеку замка и теперь корпел над томами, пытаясь разобраться в древних языках и незнакомых буквах. — Зато картинки прелестные. — Он указал на миниатюру, где вереница монахинь выстроилась в очередь, чтобы поцеловать дьявола в зад. — Как думаешь, это с натуры рисовали? Она не доставила ему удовольствия посмеяться. — Ты нашел что-нибудь путное? — Дай определение «путному», — отозвался он, демонстрируя гравюру, на которой монахини и демоны, взявшись за руки, кружились в хороводе. — Вид у тебя довольный. — Неужели? Что ж, возможно, я просто чувствую себя счастливчиком — у меня партнеры по танцам были получше. Ярость закипела у неё под кожей. — Если Влад нам откажет, я вернусь с тобой, и ты будешь только рад видеть меня снова несчастной. Так ведь? Тебе приятно видеть мои страдания? Он закрыл книгу и, прежде чем ответить, бережно водрузил её на полку. — Я бы советовал тебе выбирать выражения. — Тебе ведь больше не придется ревновать, верно? Какая удача для тебя. — Ты злишься не на того человека. — Ошибаешься. — Редко. — Он скрестил руки на груди и вальяжно прислонился к стеллажу, отставив бедро. Его глаза сузились до оценивающих щелок. — Прекрасно. Давай, валяй. — Прости? — Будь на моем месте кто-то другой, он бы не был так добр. Но я — это я, а ты — это ты, и ты можешь говорить мне что угодно, потому что не можешь высказать это ей. Тебе повезло, что я такое кроткое создание. В груди у неё всё сжалось. — Ты холодная французская дрянь. — Боишься, что граф просто водит нас за нос ради компании? — Он бесстрастно вскинул бровь. — Боишься снова смотреть, как она уходит? Ну же. Будь со мной ужасной. — Не притворяйся, будто хоть что-то смыслишь в любви. — О, конечно. Куда уж мне. Ведь это я целый век сохну по одному и тому же святоше. Какой я жалкий. Какой ничтожный. Давай, Поппи. Выкладывай всё. — Я... — Слова застряли в горле. — Пошел ты. — Вот оно. — Его губы искривились в довольной улыбке. — Ma nouvelle. Ты не смогла бы сделать мне больно, даже если бы очень постаралась. — Заткнись. — Зрение затуманилось от слез. — Тупица заносчивый. — Глупый, французский, холодный, дрянной, жалкий, чудной. Всё это и даже больше. — Он подошел и раскрыл объятия. — Нельзя ранить человека, который сам себя ненавидит. — Он рывком притянул её к себе. Объятие было болезненно крепким — скорее борцовский захват, чем нежность. — Ненавижу тебя. — Слезы впитывались в его рубашку. Она слабо забилась в его стальных руках. — Ты просто воплощение несчастья. — Я тоже от всего этого не в восторге. — Лжец. — Она попыталась ударить его по голени, но он ловко увернулся. — Чертов лжец. — Всё это и не только. Давай, выплескивай всё на меня. — Ты хочешь видеть, как я страдаю. — Разве? — Ты хочешь, ты... О, черт. — Она обмякла, на языке осел едкий вкус стыда. — О, черт. — Ma nouvelle. — Он отстранился, заглядывая ей в глаза. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. — Из чистой доброты душевной? Его рот дернулся. — Потому что боюсь, что без этого счастья ты станешь мной. — Несчастье ведь любит компанию. — Поверь мне, это паршивая компания. — Глупости. Я... прости меня, Валентин. — Желудок скрутило от вины. — Ты замечательный друг. Всегда им был. — Ты сделала меня лучше. — Теперь он обнимал её бережно, поглаживая по спине. — Oh, ma pauvre petite. Я боюсь за нас обоих. *** Несколько ночей спустя, во время одинокой прогулки по вздыхающим залам замка, Поппи наткнулась на Рошин: та сидела во внутреннем дворике, держа на коленях увесистый фолиант. Поппи заглянула ей через плечо и увидела рисунок: две монахини собирали урожай фаллосов с небольшого деревца. — Решила заняться садоводством? — Скорее уж разбить плодовый сад. — Рошин обернулась, и лицо её тут же помрачнело. — Ты что, плакала? — Да, — призналась Поппи. — Немного. — Одна? — С Валентином. Он пришел к ней рассказать о сне, который видел в трансе: о трех женщинах, требовавших его любви. — Они говорили, что я молод и силен, и у них найдется поцелуй для каждого. — Он недовольно тряхнул кистями рук. — Я мягко ответил, что мне это неинтересно, и тогда они съели младенца. Ох, Поппи, ну не так уж это было и печально. Не стоит из-за этого реветь. Она плакала не из-за этого. Она плакала из-за бессмысленного, выматывающего разговора с графом, который случился только что — он резко посоветовал ей быть «капельку терпеливее». Она плакала из-за неприкрытой жалости в темных, подведенных глазах Кармен. Из-за неуемной веселости Захры, из-за непробиваемой апатии Кароль и приторной доброты Массимо. И вдобавок ко всему она плакала из-за того, что, скорее всего, впутав друзей в это безнадежное дело, она обрекла их всех на гибель. Но сказать этого она не могла, поэтому просто ушла бродить. — Присядь. — Рошин хотела убрать книгу, оглядываясь в поисках места, куда её пристроить, раз уж Поппи заняла вторую половину скамьи. — Э-э... — Дай сюда. — Поппи осторожно взяла фолиант из рук Рошин и захлопнула его, следя, чтобы не замялись страницы. А затем швырнула его в дальний угол двора, где он с глухим стуком врезался в колонну. — Поппи! — Ой, да брось. Этот «хреновый» куст не завянет. — Вообще-то, это «хреновое» дерево, если ты не заметила. — Рошин секунду смотрела на книгу, замерев. А затем из её груди вырвался смешок — звонкий и свежий, как только что вылупившийся цыпленок. Вскоре она уже согнулась пополам от хохота, её плечи мелко дрожали. Поппи смотрела на неё, не в силах отвести взгляд. В 1837 году Рошин так не смеялась. Тогда она едва улыбалась — мимолетно и сухо, не разжимая губ. Теперь же её душа жила у самой поверхности кожи, и она смеялась, смеялась и смеялась. Если Поппи её потеряет, она всю жизнь проведет в ожидании этого смеха. — Этот замок такой огромный, — прошептала она, когда волна смеха наконец схлынула. — Я не хочу тебя потерять. — Не потеряешь. — Рошин поцеловала её в волосы. — Не потеряешь.