Давно ушедшая во тьму

Глава 46 Поппи присоединилась к Кармен и Владу на их третьем сеансе позирования. Влад восседал на тяжелом металлическом троне, приняв величественную, высокомерную позу. Кармен, зажав кисть в пальцах, набрасывала формы и тени; её золотая рука двигалась с вампирской стремительностью. Поппи сидела на деревянном табурете и наблюдала. Когда красочные пятна начали обретать сходство с натурой, Поппи спросила графа о его силе и о том, не воспользуется ли он ею снова. Он отвечал загадками о волнах и китах, о повадках акул в бездне. О существах, живущих в расщелинах скал и черпающих тепло из кипящих пузырей подводных вулканов, мастерящих причудливые субмарины из застывшей лавы. Она спрашивала о Совете, и он пел песни о друзьях, ушедших в небытие, о пиршествах на девственницах, о вкусе священничьей шеи и колкости щетины на голодных губах. Она спрашивала о справедливости, а он говорил о мощи. О тяжелых руках в латных рукавицах, сокрушающих апельсины, пироги и головы, и о том, что, в конце концов, всё превращается в мокрую кашицу. В мокрое месиво на каркасе из мякоти, сахара и костей. А потом он рассмеялся. Смеялся, смеялся и смеялся. Граф поперхнулся. — О... — Он поднял на неё взгляд. Его расфокусированные глаза на миг прояснились — раз, другой. На долю секунды она увидела в них тошнотворно знакомый ужас. — О. Я... — Он провел длинным языком по сухим губам. — О, боги. И Поппи, которая до последнего упрямо старалась смотреть на происходящее искоса, была вынуждена встретиться с этим моментом лицом к лицу — окровавленным и неприкрытым. — Влад, — прохрипела она, чувствуя, как страх пронзает сердце, точно кол. — Она была здесь, верно? Кармен резко вскинула голову: — Что? — Ты разве не слушала его? — Горло Поппи сузилось. Руки задрожали. — Я писала картину, — ответила Кармен. — Я была слишком сосредоточена. Я ничего не слышала. — Дело не только в одиночестве. И не только в безумии, которое... О, какая же я идиотка! — Поппи. — Кармен плавно повела руками в воздухе, словно призывая к спокойствию. — Успокойся и объясни, что ты имеешь в виду. — Это Кейн. Это была Кейн с самого начала. Перекошенные картины. Скрежещущее карабканье по стенам замка. Странные, ломаные улыбки. Всё это время Поппи была слишком полна надежд, чтобы это увидеть. Слишком труслива. Чертова трусиха. Кармен выронила кисть, лицо её стало пепельным. — Ох. О, черт. — Скажи мне. — Поппи упала на колени перед старым вампиром, вцепившись в его плечи. — Скажи, что она с тобой сделала. Ты сможешь, я знаю, ты еще там, внутри. Пустые, темные глаза. Застывшая улыбка. Сквозь неё просочились слова, рожденные дыханием и слюной: — Дорогая моя, у тебя всё хорошо? Ты говоришь чепуху. — Кейн! — Она затрясла его. Лицо его не дрогнуло, застыв ломкой предсмертной гримасой. — Что ты сделала? Что ты сделала?! Голова старого вампира откинулась назад, длинный, судорожный вдох со свистом прошел через его впалую грудь. Адамово яблоко задергалось, завращалось под синюшной кожей обнаженного горла. Тело обмякло, рот раскрылся. В темной расщелине между губами показались кончики двух желтоватых клыков, похожие на глаза затаившейся гадюки. — Нет, нет, нет! — Он безвольно повис на руках Поппи. Его зазубренные ногти заскребли по плитам пола. Голова свисала под пугающим углом. — Нет! Кармен опустилась на землю рядом с ней: — Он мертв? Тело графа дернулось. Поппи вскрикнула, выпустив его из рук. Но он не упал. Голова рывком выпрямилась, глаза вспыхнули злобным огнем. На посиневших губах заиграла ухмылка — кривая и хитрая. Поппи знала эту ухмылку. Она мгновенно перенесла её в ту бесконечную ночь в парижском морге: холодный стол, дрожь во всем теле и толпа незнакомцев, жадно глазеющих на её обнаженную плоть. Ночь, когда её телом завладела порочная чужачка. — Здравствуй, Поппи, — пропел вампир голосом, который ему не принадлежал. Поппи в ужасе отпрянула, ударившись спиной о стену. Кармен замерла: — Кейн. Глаза вампира впились в неё: — Песенка моя! Всё так же ли ланиты твои украшены жемчугами? К чести Кармен, она не вздрогнула. — Ты знала, что мы придем сюда. — Возможно, и не знала бы, если бы не юная Поппи. — Улыбка захватчика растянула сморщенное лицо древнего вампира. — Я вижу вас, — пропела она диссонирующей, издевательской колыбельной. — Я наблюдала. Кожа Поппи покрылась мурашками. — Как? — У некоторых глаза на затылке. — Костлявый палец графа постучал по его черепу. — А у некоторых — во влагалище. О нет. — Назар. — В точку! — Кейн захлопала бумажными ладонями, которые ей не принадлежали. — А я-то думала, что ты будешь достаточно послушной и сообразительной, чтобы отдать мой глаз Рошин. Но ты оказалась еще умнее, чем я могла вообразить! Какая забавная затея — отдать его Саре! Я наблюдала за вами через неё годами. Легкие Поппи словно наполнились льдом. — Где она? Ты причинила ей вред? Рот графа сжался в бесстрастную линию: — Не глупи. Разумеется, причинила. Поппи вскочила на ноги, голова шла кругом. Прошло два месяца с тех пор, как они покинули кирпичный дом в Мейфэре. Уйдя, они забрали с собой защиту Массимо. Сара так долго оставалась беззащитной — и будет оставаться, пока они не вернутся. — Нам нужно домой, — отчаянно прошептала она. — О, как славно! — Кейн захлопала руками графа. — Я жду вас там. Сара, я и весь ваш милый персонал. Они были так любезны. Тяжелый саван беспомощности опустился на плечи Поппи. Сожаление едкой желчью разлилось в желудке. Она совершила столько ошибок. Они гудели в её ушах, застилая взор. Жалили кожу. Роились в лунном свете, выстужая душу. Окрашивая её ночь в непроглядную черноту. — Если ты тронула хоть волосок на голове моих людей, — прорычала Кармен сквозь этот морок, — я снесу тебе голову. — Ой, как страшно. А как тебе такое: вы придете ко мне, или я перебью абсолютно всех, кто у тебя служит. — Мы с Рошин придем. Только мы. — Кармен вытерла краску с рук, готовясь к битве. — Ведь именно мы тебе и нужны. — О нет, нет, нет. — Голова графа заболталась на обмякшей шее, словно её удерживала невидимая рука. — Я ведь всё видела, помнишь? Твоих вояк. Твоего плаксивого венецианца. Ту белобрысую заразу, что выглядит сущим страшилищем в очках. Вы все сговорились против меня. Вы сделали то, о чем просила Поппи. Ошибки — целая орда ошибок — шептали в уши Поппи медовыми голосами: «Это твоя вина. Это твоя вина». — Ты ведь не хотела делать то, о чем просила Поппи, верно, песенка моя? — Кейн усмехнулась. — Ты всегда знала, что я взыскиваю долги. Но эта жирная дура тебя не послушала, так? — Из растянутого рта графа вырвалось презрительное цоканье. — Тебе нужно держать свой ковен в узде. Поппи тошнило. — Пожалуйста. Отпусти их. Ты можешь забрать меня. Кейн наклонила голову графа. — Тебя? Зачем ты мне сдалась? Ты — объедки. Ты ничто. Ты — сопливая, безмозглая выскочка, которая погубила всех, кто ей дорог. Если бы ты просто послушала меня в том морге, всего этого можно было бы избежать. Но ты захотела получить всё. — Язык графа едва ворочался, слова звучали полумертво. Кейн заставила его встать на четвереньки и поползла, приближаясь к Поппи. Та дрожала, вжимаясь в стену. — Я видела твои пироги. Ну что, съешь этот сама или он сожрет тебя первым? — Кейн, — отрезала Кармен. — Хватит. Голова повернулась: — Я сама решу, когда хватит. — Нет. Это решу я. — Кармен стояла — высокая, яростная — перед павшим телом графа. Голова высоко поднята, руки на бедрах. Она всегда была столь гордой, столь подчеркнуто спокойной. В этой тесной каменной зале её неистовое спокойствие словно выросло в разы; её величественная осанка украшала комнату лучше золота и камней. — Поппи рискнула, и мы пошли за ней. Это был наш выбор. А как поступишь ты — твой. Никто не направлял твою руку. И никто, кроме тебя, не понесет кару за твои деяния. А что до Поппи... — Кармен одарила её мимолетной, светлой улыбкой. — Она прощена. — Я... — Поппи задохнулась от благодарности, глаза наполнились слезами. — Ох. — Кара? — Рука графа прижалась к его ребрам. — Я?! — Мы придем за тобой, — сказала Кармен. — Добровольно. С радостью. И ты заплатишь за свои преступления. В памяти Поппи возникла маленькая комната в туманном краю, а в ней — картина, изображающая богиню и кентавра. Сквозь туман пристыженного разума Поппи видела эту богиню сейчас: Кармен, воинственная и мудрая, со сжатым в кулаке клоком шерсти зверя. Зверь рассмеялся — тонко, как ребенок. Следом разразился гулкий, рыдающий хохот — странный и высокий, он взмывал ввысь и нарастал, пока не превратился в сплошную какофонию воплей. — Ха! Ха! Ха! Ха! Поппи прижала ладони к ушам; мир вокруг неё сжимался и становился крошечным. Смех гремел всё громче, всё неистовее, незримые пальцы отрывали её руки от ушей, заставляя слушать, сходить от этого звука с ума. — Ха! Ха! Ха! Ха! А затем — тишина. Граф моргнул, и свет в его глазах сменился с жестокости на ужас. Руки подогнулись, и он — груда костей и кожи — с грохотом рухнул на пол; запястья хрустнули, кисти вывернулись, пальцы тянулись от земли, словно рваные сорняки. — Англия! — закричал он. — Нужно в Англию!