Давно ушедшая во тьму

Часть 6.

Трансильвания, 1871

Глава 47 Поппи плохо помнила, что было потом. В памяти остались лишь звуки: резкие, зловещие пласты её собственных криков, сотрясавших замок; этот звук заполнял пустоту высоких сводов и взбирался по шпилям, пока она в отчаянии звала друзей. Вскоре она почувствовала прикосновения рук. Валентин, кажется, и Рошин — они пытались разобрать её бессвязный, безумный лепет. Кармен раздавала приказы, гоняя остальных туда-сюда, велела собирать сундуки и готовить транспорт. Кароль и Захра, склонив головы друг к другу, о чем-то быстро и тихо переговаривались. Массимо прятал слезы. Влад смотрел на неё странно пустыми глазами, его рот был раскрыт в таком же крике; он охрип, а затем и вовсе лишился голоса, и они вдвоем давали мучительный выход своему ужасу, ужасу, ужасу. Сара, Сара, Сара, Сара, Сара, Сара. Прости меня. Вспышка — и вот уже темнота кареты. Она на коленях у Массимо, он что-то шепчет, напевает ей; его нежная сила окутывает её коконом, и на миг почти верится, что во всем мире остались только они двое. Рядом с ней зияла пустота, она звала её, и Поппи хотелось броситься под колеса, но она не могла — хватка Массимо была слишком крепкой, и она рыдала от этого страшного желания. Быть раздавленной в сахар, в месиво, в кости. А затем — город. Пристань. Корабль, знакомый корабль, где она когда-то заглядывала за борт и зеленела от тошноты. Воздух, пахнущий рыбой, солью и звездным светом; матросы со снятыми шляпами и почтительно склоненными головами. Выводок гуськом спустился в одну маленькую каюту и закрыл за собой дверь. В основном они держались вместе. Кармен перебирала четки, говорила о цветах и формах, о запахе льняного масла и о том, как ощущались мамины руки на её волосах. Валентин травил сальные анекдоты и пел матросские песни, подхваченные у экипажа; он проклинал Кейн до самой преисподней и обратно — его лексикон был настолько грязным, что мог бы опалить уши даже монахине-полиглотке. Массимо рассказывал народные предания, полные любовных деталей; его голос менялся вместе с персонажами — то выше, то ниже, то хриплый, то бархатный, переходя с одного акцента на другой. Захра вспоминала свои выходы в свет — и мрачные, и блестящие, и при газовых рожках, и под звездами. Говорила и о войне, об Амине, Лувертюре, Маханде и Текумсе — за каждым из них она и сегодня пошла бы в бой, но только если бы рядом стояла Кароль. Кароль вспоминала Влада в годы его юности. О его балах — суровых, жутких, едва заслуживающих этого названия, но в памяти ставших особенными просто потому, что они канули в прошлое. Она говорила о том, как всё меняется, меняется и меняется, и как даже бесконечность подойдет к концу, когда солнце раздуется и поглотит Землю. — Вы можете уйти, — сказала им всем Поппи. — Это я во всем виновата. Это я подвергла нас опасности. Она убьет нас всех. Вы можете спрятаться. Вы можете жить. — И куда же мне идти? — Валентин сжал её руку. — У неё Сара. У неё Годфри. У неё будешь ты. Если есть хоть шанс, я им воспользуюсь. — Я не отдам её без боя. — Щеки Кармен ярко алели от румян, в ушах тяжело поблескивали бриллианты. — Я не стану от неё бегать. — Спасибо, — сказала Рошин им всем. — Спасибо, что остаетесь с нами до конца. Кархарос заглядывал к ним, когда не стоял у штурвала. Он травил байки о своих странствиях — ложь и правда сплелись в них, как неумелое вязание. Рассказывал о своих любовниках, сплошь смертных мужчинах, и о том, что любил их ничуть не меньше, чем тех, кто был до или после. О том, как они умирали у него на руках, высохшие и больные, и как он принимал каждую смерть с мучительным изяществом, потому что они сами выбрали свою жизнь. — Я бы обратил любого из них, — говорил он, утирая слезу. — Любого из моих славных парней, храни их Господь. Однажды ночью пришел его помощник, Генри. Он сел рядом с Поппи; тишина обступила их, словно они оказались под водой. Он протянул руку и взял её ладонь в свою. На его костяшках черными чернилами было выбито: «Держись крепко». Волны плескались о борт, и Поппи гадала: не так ли чувствовал себя Иона в чреве кита — дрожащим, испуганным и ничтожным. — Это вы сделали эти татуировки? — спросила она. — Нет. — А кто? Спустя несколько минут явился человек по имени Дэйви с тушью, бутылкой рома и свертком игл. — Будет чертовски больно, мисс. — В этом-то и весь смысл. Рошин нервно теребила ворот сорочки: — Ты уверена, что это разумно, Поппи? У него самого ведь нет ни одной татуировки. Дэйви покосился на неё: — И кто же, по-вашему, должен меня татуировать? Сам себя я не могу, верно? Если не считать бедер, конечно. — О, да. Конечно. Я не хотела обидеть. — Она заерзала, переплетая пальцы. — Но, Поппи... зачем? — Когда мы умрем... — Если, — доблестно поправила Рошин. Героически. Всем телом противясь неизбежному. — Если, — согласилась Поппи. — Если мы умрем и окажемся где-то «после». Если мы найдем друг друга «там», или «за пределами», или где угодно еще — я хочу, чтобы мое тело хранило след того, что ты была рядом. — Ох. — Рошин смахнула слезу с ресниц. — Что ж, приступайте. Боль была невыносимой. Слезы хлынули из глаз, так обильно катясь по щекам, что Дэйви на миг отстранился, ожидая её короткого кивка, прежде чем возобновить свою кропотливую работу. Он колол и колол кожу на её ребрах, вбивая за раз так мало туши, что смотреть на это было почти невыносимо. На это уйдут часы. Часы и часы. Но затем боль начала меняться. Возможно, Поппи слишком много времени проводила в обществе католиков, но она внезапно и остро почувствовала себя погруженной в божественно-болезненные муки мученика. Будто святая, чья агония превращается в экстатическое блаженство в руках милосердного бога. Она подумала о святом Варфоломее, с которого заживо содрали кожу — сбросили, как старое тряпье, чтобы он мог возродиться заново. Поппи хотела стать новой. Она хотела, чтобы любовь Рошин изменила её так же сильно, как её укус. Чтобы волосы поседели или появилась морщинка. Шрам или клеймо. Они не могли состариться вместе. Придется довольствоваться этим. Впервые за долгие годы ей нестерпимо захотелось оказаться в объятиях матери. Мамы, которая всё поймет и прижмет её к себе, пока она будет выплакивать свою печаль и боль. Мамы, которая скажет: «Ты изменилась. Я вижу это по твоим глазам. Ты другая». Мамы, которая скажет, что ей вовсе не нужно спускаться в погреб, что она сама принесет репу, пока Поппи будет сидеть за столом и доедать хлебные корки. Позже Рошин перевязала кровоточащие розы с их множеством крошечных шипов. — Тебе больно? — деликатно спросила она. — Глупый вопрос. — Поппи была в полузабытьи. Словно парила. — Глупая девчонка. — Можно тогда задать вопрос получше? — Любой. — Оно того стоило? — Татуировка? Резкие скулы Рошин бросали тени на её впалые щеки. Её глаза-медяки блестели от влаги. Рот был полуоткрыт. Волосы — скользкие, темные — в полном беспорядке. — Ты знаешь, что я не про татуировку. — Иди сюда, дуреха, — сказала Поппи и почти не поморщилась, когда Рошин прижалась к её свежей ране. *** Она бродила по кораблю. Вверху звезды сочились небесным светом. Полная луна встречала их, впитывая их серебристое сияние. Поппи ступала легко. Валентин и Массимо не слышали её приближения. Валентин гладил Массимо по вздрагивающей спине. — Ну чего ты плачешь, солнце мое? — Прости, — всхлипывал тот. — Прости меня. — Ну, тише, тише. — Я не должен был этого говорить. Т-ты помнишь, что я сказал? — Это было так давно. — Конечно, ты помнишь. Ты ничего не забываешь. Пытаешься, но не можешь. Просто не можешь. — Теперь это уже история, — пробормотал Валентин. — Это неважно. — Важно, — сквозь слезы настаивал Массимо. — Я сказал... я с-сказал, что не смогу полюбить несчастного человека. Что не смогу любить того, кто смотрит на мир со скукой и пр-презрением. Но ты ведь больше не такой, правда? Ты всегда был упрямцем. Но ты из-менился. Валентин издал приглушенный, полный боли звук. — Не извиняйся, mon amour. Я был именно таким. Ты был прав. — Ты вовсе не обязан был меняться, — прошептал Массимо с благоговейным трепетом. — И всё же... вот ты какой. Вот ты какой. Поппи нашла Рошин в их каюте; та лежала на животе, тихая и задумчивая. Услышав скрип двери, Рошин подняла взгляд и улыбнулась; её суровое лицо озарилось щемящей нежностью — радостью, выстраданной и бесконечно ценной. Раньше она вздрагивала от каждого шороха. Теперь, шагая навстречу смерти, она улыбалась. — Не двигайся, — выдавила Поппи, чувствуя на языке острые осколки своего разбитого сердца, и прильнула к телу любимой женщины. И тогда она начала её целовать. Целовала тонкий затылок. Целовала руки, нежные ложбинки локтей, скрытые перепонки между пальцами. Лизнула ладонь, приоткрыла рот для двух пальцев, посасывая их. Поцеловала мочки ушей — маленькие, аккуратные — и прикусила, слыша стон Рошин. Чувствуя, как та извивается под ней. Видя, как она дрожит. — Мы еще только начали, лепесток. Рошин сдула челку с лица. — Ох, святые угодники. Поппи спустилась ниже, задрав рубашку и лаская губами изгиб спины, проходясь языком по ямочкам на пояснице. Она закатала штанины и прикоснулась губами к подколенным впадинам. Запечатлела поцелуй на каждой изящной лодыжке. — Нам стоит раздеться. Вскоре они были наги. Поппи смотрела на ту, что лежала на её постели. Длинные ноги, тонкие руки. Бедра, мягко подающиеся навстречу. Небольшая грудь. Манящий завиток волос. Серебристые глаза, которые так и не научились скрывать этот легкий шок — словно Рошин до сих пор не могла поверить в свою удачу. Они лежали лицом к лицу, переплетя ноги, лаская друг друга. Рошин смотрела на Поппи так пристально, что та чувствовала себя выставленным напоказ произведением искусства. Лицо Рошин было диким от неверия; она улыбалась и задыхалась, почти смеясь. Радость в самом конце — багрянец сумерек перед тем, как опустится ночь. — Mo cuishle. Моя милая Поппи. Такая хорошая, такая умная. Поппи позволила этой похвале литься на неё. Позволила вине и стыду за то, что обрекла свою семью, соскользнуть с плеч — хотя бы на минуту. В этой свободе её тело обрело крылья. — Рошин, я уже близко, — судорожно выдохнула она. — Да, вот так. Вот так. Рошин хищно оскалилась. Показались клыки. Огромное предвкушение нахлынуло так быстро, что в глазах у Поппи посыпались искры. С безумным взором Рошин вонзила зубы в плечо Поппи. Укол боли, а следом — наслаждение, охватившее всё тело пламенем. Поппи услышала крик и лишь смутно осознала, что это её собственный голос сотрясает стены. Когда она, наконец, вернулась в сознание, горло саднило. — Твоя очередь, — проговорила она, тяжело дыша. Много позже, а может быть, в мгновение ока, они забылись тяжелым сном в каюте деревянного корабля, плывущего по бескрайнему океану, в самом чреве кита. Сара, — взывал утомленный разум Поппи. Сара, Сара, Сара. Я уже иду.