Вне игры

Глава 6 На катке царила тишина, какая редко выпадает в светлое время суток. Лу сидела на скамье перед своим шкафчиком, методично сдирая тейп с крюка клюшки, пока последние отголоски тренировки растворялись в безмолвии. В этот час раздевалка пахла иначе: меньше пота и натуги, больше чистящих средств и того минерального аромата арены, что просачивался сквозь вентиляцию. Люминесцентные лампы бросали привычный резкий свет на потертые скамьи и исцарапанные шкафчики; в углах, где лампочки перегорели месяцы назад и никто не удосужился их заменить, сгущались тени. Большая часть команды разошлась еще час назад — ранний ужин, сон, обыденные ритуалы атлетов, восстанавливающихся после очередной зверской сессии с Марой. Но Лу задержалась, в одиночку отрабатывая дополнительные упражнения, пока ноги не задрожали, а легкие не запылали. Она всегда так изводила себя, когда на душе было неспокойно. Проблема заключалась в том, что спокойствие так и не пришло. Она избегала Камиллу три дня. «Избегала» — не совсем верное слово: они по-прежнему вместе работали на тренировках, перебрасывались парой фраз, необходимых для функционирования напарниц. Но Лу перестала встречаться с ней взглядом. Перестала позволять себе оказываться с ней в одной комнате наедине. Она делала всё возможное, чтобы воздвигнуть между ними дистанцию, не имевшую отношения к физическому пространству, но имевшую всё отношение к памяти о теле Камиллы, прижатом к ней на льду. Это не помогало. Дверь раздевалки со скрипом отворилась, и пальцы Лу замерли на тейпе. Из душевой вышла Камилла, обернутая в полотенце; ее светлые волосы потемнели от воды и струились по плечам. Капли прочерчивали дорожки по ключицам, ловя свет ламп так, что у Лу пересохло во рту. Пар облепил ее кожу, заставив ее порозоветь; Камилла двигалась с неосознанной грацией человека, которому абсолютно комфортно в собственном теле. Лу слишком быстро отвела взгляд. Очевидно. Вызывающе. — Не знала, что здесь еще кто-то есть. — Голос Камиллы эхом разнесся в пустоте, в нем слышалось удивление и что-то еще — любопытство, быть может, или та же наэлектризованная осознанность, которую Лу отчаянно пыталась игнорировать. — Заканчиваю дела. — Лу не поднимала глаз от клюшки, снимая тейп длинными полосками, которые завивались в пальцах, как бледные ленты. — Нужно было поработать надо льдом подольше. — Мара была недостаточно сурова сегодня? — В вопросе прозвучала насмешливая нотка, которой Лу не ожидала. — Мара в порядке. — Она рискнула взглянуть вверх — и зря. Камилла подошла к своему шкафчику прямо напротив Лу и доставала одежду из сумки; каждое ее движение подчеркивало длину рук и изгиб плеч. Полотенце сместилось, обнажив участки кожи, которые Лу категорически не стоило каталогизировать. — Можешь признать, что она садистка. — Улыбка Камиллы отличалась от тех дежурных масок, что Лу видела при знакомстве, — эта казалась искренней, с налетом самоиронии. — Мне уже ледяные ванны снятся. Это ненормально. Вопреки воле, уголок губ Лу дернулся. — Ледяные ванны — часть восстановления. — Ледяные ванны — это орудия пыток, замаскированные под спортивную науку. — Камилла сняла с головы маленькое полотенце и тряхнула волосами — каскад влажного золота вспыхнул в свете ламп, как нечто драгоценное. — Но я не жалуюсь. Это работает. Меня так не гоняли со времен колледжа. — В этом и смысл. — Я знаю. — Камилла повернулась к шкафчику, потянувшись к полотенцу на теле. Лу следовало отвернуться. Следовало уважить ее личное пространство, заняться своим снаряжением, сделать что угодно, кроме как смотреть, как Камилла роняет полотенце. У Лу перехватило дыхание. Спина Камиллы была ландшафтом из мышц и движения — такое тело рождается из лет элитных тренировок и генетического везения. Лопатки сдвинулись, когда она потянулась за спортивным бра; изгиб талии сужался, прежде чем перейти в бедра, к которым у Лу внезапно зачесались руки от нестерпимого желания прикоснуться. Капля воды медленно прочертила путь вдоль позвоночника, исчезнув в ямке на пояснице, и Лу следила за ее движением с беспомощным замиранием сердца. Она была ослепительна. Не просто красива тем лощеным образом для обложек, которого Лу ожидала, а по-настоящему, до боли ослепительна в хрупкой подлинности этого момента. Ни макияжа, ни укладки, ни игры — просто женщина, вытирающаяся после душа, не подозревающая, как окончательно она рушит выверенное самообладание Лу. Лу заставила себя смотреть в пол. Сердце колотилось так сильно, что она удивилась, как Камилла не слышит его эха от бетонных стен. Жар залил щеки, сполз на шею и скопился в животе так, как ей отчаянно не хотелось признавать. Это было опасно. Это было именно то влечение, которое она годами училась подавлять, — уязвимость, которую она не могла себе позволить. Но тело не слушало разум. Тело было крайне заинтересовано в виде, в котором она только что себе отказала, — в памяти о коже Камиллы, сияющей от пара и воды, в ее легкой, уверенной манере двигаться. — Можно тебя спросить? Лу вскинула голову. Камилла уже надела белье и бра, теперь впрыгивала в уютные тренировочные штаны — всё еще слишком много открытой кожи, слишком много для спокойствия Лу. — Что? — Почему ты меня ненавидишь? Вопрос прилетел как силовой прием в ребра. Руки Лу замерли на тейпе, в голове зароились варианты ответов. Отрицать было бы проще всего, но взгляд Камиллы был слишком прямым, слишком всезнающим — она увидит любую ложь насквозь. И, возможно, Лу устала лгать. Устала от дистанции, которую удерживала, от холода, который дарил безопасность, но приносил изоляцию. Быть может, сама тихая интимность этого момента — пустая раздевалка, гул ламп, тающий пар после душа — сделала честность возможной. — Я тебя не ненавижу. — Ты меня избегаешь. — Камилла натянула через голову мягкий серый свитер, вынырнув из него с растрепанными волосами и нечитаемым выражением лица. — Ты смотришь сквозь меня, будто меня нет. Каждый раз, когда мы оказываемся в одной комнате, ты находишь повод уйти. — Она села на скамью напротив Лу, достаточно близко, чтобы та уловила чистый аромат ее шампуня — что-то цветочное и дорогое. — Если это не ненависть, то что? Лу уставилась на тейп в своих руках. Лампы гудели над головой, заполняя тишину своим монотонным звоном. Где-то в здании хлопнула дверь — ночная смена техперсонала начала обход. — Я тебе не доверяю, — сказала она, наконец. — Твоему миру. Всему, что ты олицетворяешь. — И что же я олицетворяю? — Заголовки. Камеры. Тот тип внимания, который уничтожает людей. — Лу встретилась с Камиллой взглядом, позволяя ей увидеть правду за словами. — Я всю карьеру провела в безвестности, играя за команды, которые никто не смотрит, создавая что-то настоящее с людьми, которые знают цену каждому дюйму льда. А ты пришла из мира, где имидж — это всё. Где отношения — стратегический ход, выставленный напоказ ради продаж журналов. Камилла долго молчала. Когда она заговорила, ее голос был тише, чем Лу когда-либо слышала. — Ты о Марио. — Я обо всем. О спонсорах, прессе, вечном спектакле. — Лу крепче сжала клюшку. — Такие люди, как я, невидимы. А когда появляешься ты, со своим знаменитым бывшим, обложками и идеальными, черт возьми, волосами, ты приносишь всю эту публичность с собой. Ты лишаешь возможности спрятаться. — Может быть, прятаться — это не выход. — Может быть, это единственное, что до сих пор обеспечивало мне безопасность. Слова повисли между ними, оказавшись тяжелее, чем Лу рассчитывала. Она не хотела говорить так много. Не хотела выдавать страх за своим сопротивлением, годы выверенной невидимости, которая с каждой совместной тренировкой казалась всё более хрупкой. Камилла подалась вперед, упершись локтями в колени; ее взгляд был открытым, чего Лу никак не ожидала. — Мы с Марио никогда не были настоящими. Я знаю, все думали иначе — «золотая пара», сказка, — но это была стратегия с самого начала. Его команде нужна была узнаваемость на определенных рынках. Моей — ассоциация с его брендом. Мы были двумя людьми, разыгрывающими отношения, которые имели смысл на бумаге. — И это должно заставить меня доверять тебе больше? — Нет. — Камилла горько, понимающе улыбнулась. — Но это могло бы помочь тебе понять, что я не та, кем ты меня считаешь. Я знаю, как играть в эти игры, — я играю в них с семнадцати лет, когда мой первый агент объяснил, насколько выгодно меня можно «продать». Но это не значит, что мне это нравится. И это не значит, что я не вижу разницы между реальностью и спектаклем. Лу вглядывалась в ее лицо, ища те самые «приметы», которые училась читать годами. Тщательно выверенная маска, которую Камилла носила для камер, исчезла. На ее месте было что-то неприкрытое — изнеможение, возможно, или та особая уязвимость человека, который слишком долго был тем, кем его хотели видеть другие. — Разрыв, — медленно произнесла Лу. — Он был настоящим? Камилла рассмеялась, но в смехе не было веселья. — Разрыв был единственной настоящей вещью за многие годы. Я покончила с этим, потому что больше не могла дышать. Потому что каждое утро просыпалась рядом с тем, кого не люблю, и разыгрывала счастье для людей, которых никогда не встречу. Потому что мне было двадцать восемь, и я не знала, кто я такая под всеми этими слоями управления имиджем. На последних словах ее голос слегка дрогнул. Лу смотрела, как она прижала ладони к бедрам, стараясь взять себя в руки. Жест был настолько человечным, настолько далеким от безупречного медийного образа, что в груди у Лу что-то отпустило. — Звучит изматывающе, — тихо сказала Лу. — Так и было. — Смех Камиллы был горьким. — Представь: просыпаться каждый день и мучительно вспоминать, какую версию себя ты должна сегодня играть. Какую улыбку надеть. Какие ответы давать на вопросы, на которые ты отвечала уже тысячу раз. Со временем перестаешь понимать, где заканчивается роль и начинается живой человек. Лу могла это представить. Могла представить медленное размывание подлинности под прицелом вечного надзора, то, как скрытность входит в привычку, и ты забываешь, что вообще прячешься. Она выстроила свою версию такой стены — иного масштаба, но со схожей целью. — Пресса превратила это в скандал. Команда Марио подала это как его решение, потому что его бренд не мог позволить ему выглядеть брошенным. Я не мешала, потому что борьба означала бы еще больше внимания, камер и той самой публичности, которой ты так боишься. — Камилла встретилась с Лу взглядом. — Я приехала в Финикс-Ридж, потому что хотела играть в хоккей без всей этой мишуры. Потому что хотела вспомнить, ради чего я вообще пришла в этот спорт: ради льда, ради игры, ради чувства, что ты хороша в чем-то, что действительно важно. Лу не знала, что ответить. Женщина перед ней не имела ничего общего с той знаменитостью из таблоидов. Ничего общего с лощеной звездой, прибывшей с дизайнерским багажом и идеальной улыбкой. — Прости, — сказала Лу, наконец. — За то, что судила тебя, не зная. — Ты не ошибалась. Не во всем. — Улыбка Камиллы стала мягче. — Я и есть всё то, о чем ты сказала: заголовки, камеры, игра. Но я также пытаюсь понять, кто я без всего этого. И это до ужаса страшно. Искренность этих слов ударила Лу под дых. Она узнала этот страх — страх быть увиденной такой, какая ты есть, уязвимость от сброшенной маски, которая так долго была на лице, что приросла к коже. — Финикс-Ридж — хорошее место, чтобы в чем-то разобраться, — произнесла Лу. — Здесь никто не смотрит. Всем плевать на нас. — Тебе не плевать. Слова были простыми, но в них был вес, к которому Лу оказалась не готова. Она посмотрела на Камиллу — по-настоящему посмотрела — и увидела то, чего не ожидала найти. Кого-то подлинного под слоем лака. Кого-то, кто ищет то же, за чем Лу гналась годами: искренность, связь, место, где можно быть собой, не разыгрывая спектакль. — Да, — призналась Лу. — Не плевать. Между ними что-то изменилось. Напряжение никуда не делось — та наэлектризованная осознанность, с которой Лу боролась с первой секунды их встречи, — но теперь оно обросло чем-то новым. Пониманием. Узнаванием. Началом чего-то, чему Лу была не готова дать имя. Она наблюдала, как Камилла заправила прядь за ухо — жест казался неосознанным, а не просчитанным. Без макияжа и укладки ее лицо казалось моложе. Более открытым. Лицо, рядом с которым Лу могла бы представить свое пробуждение. Мысль застала ее врасплох своей конкретностью, своей опасной близостью. Она отогнала ее, но та уже успела пустить корни где-то глубоко внутри. Камилла встала, собирая вещи движениями, в которых сквозила неохота. Ее сумка была дизайнерской — Лу узнала бренд из журналов, в чтении которых никогда бы не призналась, — но она обращалась с ней небрежно, без того трепета человека, ценящего вещи за статус. — Мне пора. Завтра ранняя тренировка. — Да. — Лу тоже поднялась, чувствуя скованность в ногах после нагрузки. — Мне тоже. Они вместе пошли к выходу, почти касаясь плечами в узком коридоре. У самого порога Камилла помедлила. — Лу? — Да? — Спасибо. За то, что выслушала. — Ее синие глаза светились мягко в тусклом свете коридора. — Давно никто не хотел услышать правду вместо красивой истории. Она ушла прежде, чем Лу успела ответить; шаги затихали в коридоре, ведущем к парковке. Лу долго стояла в дверях, позволяя холодному воздуху остужать разгоряченную кожу, и слушала, как вокруг нее привычным грузом оседает тишина. Сердце всё еще колотилось. Руки были неверными. И где-то в груди то, что было заперто годами, начинало давать трещину. Она позволила себе ощутить весь вес произошедшего. Камилла Лоран-Дюбуа оказалась совсем не такой, как она ожидала. И это было куда опаснее всего, чего Лу боялась раньше.