Вне игры

Глава 11 Стук в дверь гостиничного номера Лу раздался в одиннадцать пятнадцать — в ночь перед матчем против Нью-Йорка. Она ждала его. Она лежала в темноте, уставившись в потолок: сон не шел, взвинченность после дневного переезда мешалась с навязчивым осознанием того, кто именно живет всего через три двери отсюда. Нью-Йорк всегда действовал на нее так: слишком яркий, слишком шумный, переполненный энергией, от которой кожа становилась натянутой и чувствительной. А может, дело было не в городе, а в близости Камиллы. Теперь уже трудно разобрать. Лу открыла дверь. Камилла стояла на пороге в шелковой пижаме глубокого синего цвета под стать ее глазам. Волосы рассыпаны по плечам, босые ступни утопают в ковролине коридора. Она выглядела мягкой — такой Лу видела ее редко. Без макияжа, без брони, просто женщина, скрытая под внешним лоском. Пульс Лу гулко отозвался в ребрах. Расстояние в три двери казалось ничем и одновременно целой вечностью — достаточно близко, чтобы воображать, и достаточно далеко, чтобы изнывать от тоски. И вот Камилла здесь, в приглушенном свете коридора; где-то вдалеке гудит ледогенератор, а за окнами дышит огромный город. — Привет, — голос Камиллы звучал тихо, неуверенно. — Я не смогла уснуть. — Я тоже. — Лу отступила, приглашая войти. — Заходи. Стандартный номер бизнес-класса: большая кровать, письменный стол, окно с видом на Манхэттэн, мерцающий огнями ночного трафика. Лу оставила шторы открытыми, предпочитая мягкое сияние города полной темноте. Возможно, зря — этот свет делал всё слишком явным, слишком настоящим. Камилла подошла к окну, глядя на город, который еще недавно был её домом. Её отражение в стекле казалось призрачным и задумчивым. — Раньше я обожала этот вид, — негромко произнесла она. — Когда только переехала, я могла часами стоять у окна своей квартиры, смотреть на огни и чувствовать: я справилась. Что все жертвы и весь труд привели меня именно туда, где я должна быть. — А сейчас? — А сейчас это кажется клеткой, которую я сама построила, не заметив этого. — Камилла повернулась, и у Лу перехватило дыхание от того, сколько уязвимости было в её лице. — Всё, чем я была, всё, чего, как мне казалось, я хотела — всё завязано на этом городе. Марио. Пресса. Та версия меня самой, которую я играла годами, потому что верила: именно так выглядит успех. Лу не знала, что на это ответить. Она никогда не жила под таким прицелом камер — и никогда не хотела. Её собственная невидимость была для неё защитой, а не тюрьмой. Но она понимала, что такое клетки. Она знала, как стены, которые строишь вокруг себя, незаметно превращаются в застенок. — Ты больше не в Нью-Йорке, — наконец сказала Лу. — Ты в Финикс-Ридж. Со мной. Улыбка Камиллы была едва заметной, но искренней. — С тобой. Она сократила расстояние между ними. Сердце Лу сорвалось на галоп, когда ладони Камиллы легли ей на плечи. Так близко Лу чувствовала её парфюм — нечто цветочное и дорогое, смешанное с чистым запахом отельного мыла. Чувствовала жар её тела сквозь тонкий шелк пижамы. — Я постоянно думаю о тебе, — прошептала Камилла. — О твоих руках на моем теле. О твоих губах. О том, что ты заставляешь меня чувствовать. У Лу пересохло в горле: — Камилла… — Я хочу, чтобы ты чувствовала то же самое. — Пальцы Камиллы скользнули вверх по шее, зарываясь в волосы. — Я хочу, чтобы тебе было так же хорошо, как мне с тобой. Позволишь? Этот вопрос ударил в самое больное — в ту часть души, где Лу привыкла держать дистанцию, отдавать, не получая взамен, сохранять контроль даже в моменты близости. Годами она была той, кто касается, но не той, к кому прикасаются. Быть нужной казалось безопаснее, чем быть желанной. Но Камилла смотрела на нее глазами, полными желания. Смотрела так, будто Лу была чем-то драгоценным, чем-то, что стоит изучать. — Да, — услышала Лу собственный голос. — Да. Камилла поцеловала её. Первый поцелуй был нежным — осторожным, почти благоговейным, совсем не похожим на ту отчаянную жажду, что была прежде. Губы Камиллы двигались мягко, и от этой нежности у Лу защемило в груди. Камилла бережно держала её лицо, оглаживая скулы большими пальцами, словно Лу могла разбиться. Лу не привыкла, чтобы её так держали. Не привыкла к мягкости. Она рано усвоила, что мягкость — это непозволительная роскошь. В хоккее, в жизни, в те долгие годы, когда она скрывалась, пытаясь выжить в спорте, где нет места таким, как она, — твердость была её броней. Нежность была слабостью. Но Камилла взламывала эту броню прямо сейчас — поцелуй за поцелуем, касание за касанием. Они медленно двигались к кровати, прерываясь, чтобы глотнуть воздуха и просто посмотреть друг другу в глаза. Пальцы Камиллы нашли пуговицы ночной рубашки Лу, расстегивая их с мучительным терпением. Когда ткань разошлась, обнажая кожу, Камилла издала тихий восхищенный вздох, от которого по телу Лу разлился жар. — Ты прекрасна, — пробормотала Камилла, ведя ладонями по ключицам, ребрам, изгибу груди. — Я хотела коснуться тебя так с первого дня, как увидела. В ответ Лу стянула через голову пижамный топ Камиллы. Тело, о котором она не могла перестать думать, открылось ей — мягкое, теплое, совершенное под её огрубевшими ладонями. Лу изучала его как новую территорию: изгиб талии, линию бедер, ловила каждый тихий звук, который Камилла издавала, когда пальцы Лу задевали её соски. Они повалились на кровать — переплетение рук, ног, вздохов и той особой жадности, что бывает лишь у людей, которые слишком долго томились друг по другу. Камилла перекатилась, оказываясь сверху, оседлав бедра Лу; её светлые волосы рассыпались вокруг них золотистым занавесом. — Я хочу попробовать тебя на вкус, — произнесла Камилла, и от этой прямоты у Лу всё внутри сжалось. — Скажи, что ты хочешь этого. — Я хочу, — голос Лу сорвался, прозвучал хрипло. — Хочу тебя. Камилла улыбнулась — тепло и чуть лукаво — и начала спускаться поцелуями вниз. Её губы прокладывали путь от горла к ключицам, задерживаясь в ложбинке у основания шеи. Ниже, к груди, где она дарила Лу то внимание, в котором та, как оказалось, отчаянно нуждалась: язык очерчивал соски, зубы мягко проходили по чувствительной коже, а руки ласкали и сжимали, пока Лу не начала выгибаться навстречу. — Пожалуйста, — сорвалось с губ Лу прежде, чем она успела себя остановить. — Камилла, пожалуйста… — Я с тобой, — голос Камиллы был как мед и пламя. — Ты в моих руках. Поцелуи уходили всё ниже. Мимо ребер, по животу, вдоль тазовых костей. Каждое прикосновение оставляло за собой огонь, шлейф ощущений, от которых кожа казалась тесной. Когда Камилла коснулась края её шорт, она замерла, взглянув на Лу потемневшими от страсти глазами. — Можно? Лу смогла лишь кивнуть, не доверяя голосу. Камилла стянула шорты с мучительной медленностью, открывая её дюйм за дюймом. Прохладный воздух отеля коснулся разгоряченной кожи, и Лу вздрогнула — то ли от холода, то ли от предвкушения. Камилла отбросила одежду в сторону и устроилась между её бёдер. Вид Камиллы там — светлые волосы на её бедрах, этот пристальный взгляд, устремленный на самую интимную часть её тела — был почти невыносим. — Ты такая влажная, — прошептала Камилла с благоговением. — Боже, Лу, ты невероятная. А потом она приникла к ней, и Лу окончательно потеряла способность мыслить. Первое прикосновение языка Камиллы было подобно удару тока. Лу вскрикнула, комкая в кулаках простыни. Камилла ласкала её с инстинктивной уверенностью, словно делала это сотни раз, задавая ритм, который возносил удовольствие неумолимыми волнами. Её руки крепко сжимали бедра Лу, удерживая, не давая отстраниться. У Лу были женщины и раньше. Было удовольствие, было «давать» и «получать» в украденные моменты случайных встреч. Но ничего — абсолютно ничего — не было похоже на это. Камилла не просто выполняла движения. Она изучала Лу, ловила каждый всхлип и дрожь, подстраиваясь под её реакции. Когда она скользнула внутрь двумя пальцами, перед глазами у Лу всё побелело. — О боже… — голос Лу был рваным, отчаянным. — Камилла, я не могу… — Можешь, — губы Камиллы не отрывались от неё, а пальцы нашли идеальный ритм. — Просто отпусти себя, Лу. Я хочу чувствовать, как ты кончаешь для меня. Оргазм нарастал как шторм — давление в самом центре существа, пружина, которая закручивалась всё туже, до самого предела. Когда пальцы Камиллы коснулись той самой точки, заставив звезды взорваться перед глазами, Лу сорвалась — падая, улетая, выкрикивая имя Камиллы, пока волны наслаждения накрывали её одна за другой. Это длилось вечность. Каждый раз, когда Лу казалось, что всё затихает, Камилла делала что-то — языком или пальцами — и спираль закручивалась вновь. Когда Лу, наконец, бессильно откинулась на подушки, её тело била дрожь, а из уголков глаз катились слезы. Камилла приподнялась и притянула её к себе, обнимая с такой нежностью, что у Лу заболело сердце. — Ты как? — тихо спросила она. —Я… — голос Лу надломился. Она не могла подобрать слов. Потрясена. Увидена. В безопасности — такой, о которой и не мечтала. — Так хорошо? — в улыбке Камиллы скользнула тень гордости. — Лучше. — Лу повернула голову, целуя Камиллу в плечо. В этих объятиях она чувствовала себя уязвимой как никогда, и внезапно ощутила острую потребность вернуть долг. — Теперь я. Она перевернула Камиллу на спину, любуясь ею — раскрасневшейся, жаждущей, с расширенными зрачками. Лу много раз дарила удовольствие, но сейчас всё было иначе. Это было похоже на поклонение. Она начала с шеи, запечатлевая поцелуи там, где под кожей бешено колотился пульс. Руки Камиллы вцепились в плечи Лу, короткие ногти впились в мышцы. — Лу… — имя Камиллы сорвалось на вздох. — Я с тобой, — Лу повторила обещание Камиллы, пробуя его истинность на вкус. — Позволь мне позаботиться о тебе. Она изучала тело Камиллы с предельным вниманием: изгиб ключиц, мягкую полноту груди, то, как вздрагивали мышцы живота под её губами. Каждая реакция заносилась в память, каждый вдох становился важным. Пальцы Камиллы путались в волосах Лу, сжимаясь сильнее всякий раз, когда та находила особенно чувствительное место. Когда Лу устроилась между её бедер, дыхание Камиллы прервалось. Лу подняла взгляд, встретившись с синими глазами, темными от нужды, и, не разрывая этого контакта, опустила голову. Камилла была на вкус как жар и жажда. Лу потеряла себя в этом ритме. Она узнавала места, которые заставляли Камиллу всхлипывать; ласки, от которых та выгибалась на простынях; темп, который строил её наслаждение медленно и верно. Лу использовала пальцы и губы, растягивая каждое мгновение, пока Камилла не начала умолять — «пожалуйста», «Лу», «да», — всё смешалось в отчаянном шепоте. Когда Камилла, наконец, достигла пика, выкрикнув имя Лу с отчаянием, отозвавшимся от стен номера, Лу почувствовала, как в груди что-то лопнуло. Что-то, что было заперто так долго, что она и забыла о его существовании. Надежда. Пугающая, хрупкая, невозможная надежда. Позже они лежали, переплетясь в измятых простынях; пот остывал на коже, сердца постепенно замедляли бег. За окном мерцал город, равнодушный к тектоническому сдвигу, произошедшему в этом анонимном гостиничном номере. Лу притянула Камиллу ближе, уткнувшись подбородком в её макушку. Простыни пахли сексом, а где-то далеко внизу сирена пробивала себе путь сквозь манхэттенские пробки. Обычные звуки необыкновенной ночи. — Расскажи о своей семье, — негромко попросила Камилла, выписывая пальцем узоры на животе Лу. Лу напряглась, но заставила себя расслабиться. Если они решились на это — если между ними всё всерьез — Камилла заслуживает знать. — Родители до сих пор в Мичигане, — сказала Лу. — Оба из рабочего класса. Отец был мастером на заводе, пока тот не закрылся. Мама сейчас работает в патронажной службе. Они… они знают, что я лесбиянка. Знают с моих шестнадцати. Но они не особо это понимают, и мы об этом не говорим. — Они поддерживают тебя? — Они стараются. — Лу тщательно подбирала слова. — Они любят меня. Хотят, чтобы я была счастлива. Но они не знают, как примирить то, кто я есть, с тем, кем они хотели меня видеть. Поэтому мы просто… сосуществуем рядом с этой темой. Я не привожу домой девушек. Они не спрашивают. Камилла помолчала. — Звучит одиноко. — Так и есть. — Лу впервые признала это вслух. Слова отозвались болью в груди — той особой скорбью, когда любишь людей, которые любят тебя несовершенно. — Но это лучше, чем потерять их совсем. У некоторых нет и этого. Рука Камиллы на животе Лу замерла. — Мои родители не знают, — её голос стал совсем крохотным. — Обо мне. Об этом. Они думают, что я натуралка. Все так думают. — Тебя это задевает? — Раньше — нет. — Камилла пошевелилась, плотнее прижимаясь к боку Лу. — А теперь это кажется очередной ложью. Еще одной маской. А я так устала от масок. Лу поцеловала её в лоб, обнимая крепче. — Нам не обязательно решать всё прямо сегодня. — Я знаю. — Камилла посмотрела на неё, и её синие глаза светились в свете городских огней. — Но Лу… я хочу, чтобы ты знала. — Что? — Для меня это не просто интрижка. — Голос Камиллы был твердым и уверенным. — Что бы ни происходило между нами — это не только физика. Не ради удобства или любопытства. Я в этом по-настоящему. Совсем. У Лу перехватило дыхание. Она так долго защищалась именно от этого — от того, чтобы чувствовать слишком много, хотеть слишком многого, надеяться на то, чего не может быть. Но глядя на Камиллу, она не нашла в себе сил оттолкнуть её. — Я тоже, — прошептала Лу. — Я тоже в этом. Улыбка Камиллы была подобна рассвету после долгой ночи. — Хорошо, — сказала она и снова поцеловала её. Снаружи жил своей жизнью Нью-Йорк — такси, припозднившиеся прохожие, постоянный электрический гул города, который никогда не спит. Но здесь, в этом номере, в объятиях Камиллы, когда вкус её губ еще не остыл, мир сузился до чего-то простого и пугающего. Лу всю жизнь была осторожной. Была невидимой. Оберегала себя от лишних желаний. Но сейчас, когда сердце Камиллы ровно стучало у её груди, а между ними вибрировало обещание чего-то настоящего, она не могла вспомнить, почему когда-то считала, что безопасность стоит этого одиночества.