ЛАМАШТУ

Я вошла в её комнату в надежде, что она спит. Ночь давно перевалила за половину, свечи в коридоре догорали, и слуги убрались по своим углам. Мне нужно было забыться в тишине, но Валя не спала. Она сидела на кровати, поджав ноги, и водила пальцем по странице какой-то книги. Света было мало — одна свеча на столе, — но она щурилась и шевелила губами, пытаясь вытянуть из букв смысл. Услышав шаги, подняла голову. В глазах — испуг. Потом узнала меня, и испуг сменился терпеливым ожиданием удара. — Читай вслух, — сказала я, садясь на стул напротив. Она опустила глаза в книгу и начала. Читать она не умела. Буквы путались, складывались в бессмысленные слоги, слова обрывались. «Ко-ро-о-о… ле-ва?» — прочитала она, сбилась. — «Королева?» — Молодец, — сказала я. И сама удивилась собственной искренности. Она старалась. За неделю — от полной неграмотности до этого. Другие учатся быстрее, но другие не росли в хлеву с пьяной матерью, которая продавала их за глоток. Я видела такие следы на её спине, когда мыла её в первый раз. Она напряглась, когда я упомянула наказание. Вся сжалась, будто ожидала плети. И я почти замахнулась — рука дернулась сама, по привычке. Но я сдержалась. — Не сейчас, — сказала я. — Позже. Я подняла её с кровати — легко, как куклу, — уложила обратно на подушки. Наклонилась и начала целовать. Шею, ключицы, ложбинку между ними, туда, где бился пульс. Потом укусила — сильно, до солёного вкуса железа на языке. Кровь потекла — тёплая, густая, от которой у меня внутри всё переворачивалось и затихало. Я пила долго, не торопясь. Потом лизнула укус, затягивая кожу. Рубец останется — маленький, белый. Ещё один. — Чего ты хочешь? — спросила я, отстранившись. Села на край кровати. Смотрю на неё. Валя лежит, тяжело дышит, глаза влажные от боли, но она не плачет. — Я не знаю, — шепчет. Меня взбесил не ответ. Тон. Будто она боится сказать правду — или не знает её, потому что никто никогда не спрашивал. Она не человек для самой себя. Я ударила её. Не сильно — пощёчина вышла скорее обидной, чем болезненной. Но звон был громким, и она дёрнулась, прижала руку к щеке. — Я ненавижу неопределённость, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты либо хочешь, либо не хочешь. Либо знаешь, либо не знаешь. «Не знаю» — это позор. Я схватила её за волосы — не больно, чтобы смотрела на меня. Наклонилась к самому лицу. — Если бы ведьма не била тебя, а просто кормила и гладила, ты бы ушла к ней? Отвечай. Она молчала. Губы дрожали. — Ты бы и с псом переспала, если бы он не кусался, — сказала я. Грубо. Чтобы сделать больно. Чтобы она поняла, какой я её вижу. Животное, которое лижет любую руку, где есть еда. Она заплакала. Слёзы потекли по щекам, она не вытирала их — просто смотрела на меня и плакала. И этот взгляд — без злобы, только отчаяние — почему-то ударил сильнее, чем я ожидала. Я ударила снова. Кровь брызнула из разбитой губы — тонкая струйка, яркая в свете свечи. — Раздевайся, — сказала я. Она посмотрела на меня. Всхлипнула. И вдруг шагнула вперёд — не к двери, ко мне, — обняла за талию, прижалась всем телом. Зарылась лицом в живот. — Прости, — прошептала она. — Прости, что открыла дверь. Я больше не буду. Я не знала. Я испугалась. Прости. Я стояла, не двигаясь. Руки висели вдоль тела. Она была тёплой, горячей, живой. И такой никчёмной. И такой нужной. — Отпусти, — сказала я тихо. Она не отпустила. — Отпусти, или я сама тебя оторву. Она не отпустила. Я оттолкнула её. Схватила за волосы — теперь больно, с корнем, — и потащила за собой. По коридору, вниз по лестнице, мимо спящих слуг, которые притворялись спящими. Она спотыкалась, падала на колени, разбивала их о камень, вставала — я не сбавляла шага. Карцер. Каменный мешок, где она уже была неделю назад. Я открыла дверь, втолкнула её внутрь. Она упала на солому, поджала ноги, обхватила колени руками. — Ничего не давать, — сказала я надзирателю, выросшему за спиной. — Ни воды, ни хлеба. — Госпожа, — начал он, — А сколько... — Я знаю, сколько дней, — оборвала я. — Делай, что сказано. Откроешь раньше — повешу на этих же воротах. Дверь закрылась. Я слышала, как защёлкал замок. И шаги — мои — по каменному полу, вверх, к свету. Всю дорогу до своих покоев я чувствовала её запах на руках. Кровь, слёзы и страх. И ещё что-то сладкое, от чего хотелось вымыть пальцы с мылом до скрипа. Комната встретила меня тишиной. И — на моей кровати — двумя телами. Ядвига спала на моей подушке, раскинув рыжие волосы. А Мария — та самая Мария, подруга Вали, — свернулась у неё под боком, положив голову ведьме на грудь. Обе голые. Обе мокрые после бани. Обе совершенно наглые. — Встали, — сказала я. Громко. Ядвига открыла один глаз. Улыбнулась. — А мы тебя заждались. Решили не пропадать добру. — Встали, — повторила я. — Немедленно. Я позвала слуг — тех, что меняют бельё. Две девушки в серых передниках вбежали, поклонились, замерли, увидев картину. Ядвига не торопилась. Она потянулась, села на кровати — голая, с распущенными волосами — и посмотрела на меня. — Ты злая, — сказала она. — Что случилось? — Ничего. Вон. — С твоей девочкой что-то случилось? — не унималась ведьма. — Она в карцере? Я чую карцер. И кровь. — Я сказала — вон. Ядвига не двинулась. Она смотрела на меня — пристально, немигающе. И вдруг её глаза засветились — зелёные, глубокие. Она лезла в мою голову, как в чужой сундук. — Не смей, — сказала я. — Не смей. — А что там такого, чего я не должна видеть? — спросила она. Я ударила её. Пощёчина вышла злой — со всей силы. Ядвига мотнула головой, но не отшатнулась. Провела языком по губе — разбила, — и улыбнулась. — Бьёшь — значит, любишь. Или боишься, что я увижу правду. — Убирайся, пока я не приказала тебя пытать. Ядвига встала. Подошла к Марии — та спала и не слышала ничего, — подняла её на руки, как ребёнка. Укутала в простыню. Пошла к двери, но на пороге обернулась. — Ты не сможешь долго без неё, — сказала ведьма. — Ты это знаешь. И она скоро узнает. И тогда посмотрим, кто кого любит. И ушла. Слуги меняли постельное молча — быстро, слаженно. Стянули простыни, пахнущие чужим телом, расстелили свежие — холодные, накрахмаленные. Я стояла у окна, смотрела в темноту и ждала. Сама не зная чего. Когда они ушли, я вышла следом. Не в свою спальню — в ту, где поселилась Ядвига. Дверь была приоткрыта. Я заглянула: на кровати, укрытая тёплым одеялом, спала Мария. Одна. Ядвиги не было — наверное, ушла собирать свои травы. Я прошла к столу. На нём стояли склянки — с мутными жидкостями, сухими корнями, заспиртованными червями. Сонное — мне нужно было сонное. То, что вырубает надолго и без сновидений. — Три капли на стакан воды, — сказал голос за спиной. Я обернулась. Ядвига стояла в дверях — одетая, в длинном домашнем платье, с мокрыми волосами. Ходила мыться. — Выпьешь — через минуту отключишься. Спать будешь до утра. Ничего не приснится. — Спасибо, — сказала я. Слово вышло чужим. — Спокойной ночи, Елизавета, — сказала ведьма. И добавила, глядя мне в глаза: — Она не умрёт. Ты же не хочешь её смерти. Я не ответила. Вышла. В своей комнате я налила воды, отсчитала три капли. Выпила. Села на кровать — и провалилась в темноту раньше, чем успела лечь. Проснулась я от света. Солнце било в окна — уже за полдень. Я не помнила снов. Это было непривычно — и пусто. Внутри — ни криков, ни лиц. Она в карцере, — подумала я. И тут же заставила себя не думать. Я умылась. Холодной водой до красноты. Оделась — тёмное, строгое. Позавтракала — хлеб, сыр, вино, не чувствуя вкуса. Села за бумаги. Письма. Прошения. Счета. Донесения управляющих — казнь, казнь, распоряжение. Я подписывала автоматически, не глядя. Потом перечитывала и перечёркивала, потому что подпись была не той. Дрожала рука. Три дня, — сказала я себе. — Три дня без воды. Она не умрёт. Но я не спала эти три дня. Ложилась и лежала с открытыми глазами. Ворочалась, скидывала одеяло, вставала, пила воду, садилась к окну. Думала о ней. О её лице, когда я ударила в первый раз. О том, как она обняла меня. Как просила прощения за то, что чуть не умерла от страха. Что со мной? На третий день я сдалась. Спустилась в карцер. Надзиратель открыл дверь, не поднимая глаз. Я вошла. Она сидела в углу, поджав ноги, обхватив колени. Серая от пыли, бледная — страшно бледная, даже в тусклом свете факелов. Губы потрескались, под глазами — чёрные круги. На щеке — следы от пощёчин, уже заживающие. Волосы спутались, висели сосульками. Увидела меня. В глазах — не страх. Что-то другое. Словно она ждала. — Я поняла, — сказала она. Голос сел, хриплый, почти шёпот. Я подошла ближе. Села на корточки — перед ней, чтобы видеть её лицо. — Что ты поняла? — Я поняла, чего хочу, — сказала она. — Говори. Она смотрела на меня прямо, не отводя глаз. — Любви, — сказала она. — Я хочу любви. Я замерла. В груди — пустота. А потом удар. Словно кто-то сжал сердце рукой и отпустил. — Что ты готова отдать взамен? — Тоже любовь, — сказала она. — Ты меня любишь? Пауза. Она глотнула — пустым горлом, ей было больно, я видела. — Да, — сказала она. Врёт? Не врёт? Какая разница. Слова были сказаны. Я сняла цепи. Неожиданно легко — замок щёлкнул. Она пошатнулась — я подхватила её, не дала упасть. — Пошли. Мыться. Я сама помыла её. В большой ванне, тёплой водой, жёсткой мочалкой. Смывала грязь, кровь, слёзы. Она стояла, закрыв глаза, и дрожала — от холода или от облегчения. Я намылила мочалку, провела по спине — там, где рубцы от материнской плети. Поцеловала каждый. Потом поцеловала губы — сухие, потрескавшиеся, солёные. — Завтра мы уедем, — сказала я. — Сюрприз. Она не спросила куда. Просто кивнула. Я одела её в чистое, тёплое. Проводила до комнаты учителя. — Урок, — сказала я. — Я зайду позже. Она вошла. Я пошла к себе — впервые за три дня с лёгкостью в груди. В коридоре меня ждала Ядвига. — Ты в хорошем настроении, — сказала она, прислонившись к стене. — Что случилось? Целовались? — Она на уроке, — ответила я, проходя мимо. — А Мария? — спросила ведьма, идя следом. — Твоя рабыня, подруга твоей девочки. Можно она пока поживёт у меня? С ней интересно. И спит хорошо. — Делай что хочешь. Но чтобы к вечеру была жива. — Договорились. Я села за бумаги. Новая порция — письма, счета, жалобы. Сегодня я подписывала их быстро, без помарок. На душе было странно — не тепло, нет. Спокойно. Как после хорошей драки, когда ты ещё дышишь, а противник уже нет. Когда я закончила, я пошла на урок. Валя сидела за столом, выводила буквы. Учительница — та самая, Елизавета Андреевна — ходила вокруг, поправляла осанку. Я зашла тихо, встала за спиной у Вали. Она писала медленно, но старательно. Буквы получались корявыми, но узнаваемыми. «Мама», — прочитала я. Потом зачёркнуто, и сверху — «Мария». И ниже — «Елиз…» — Молодец, — сказала я. Она вздрогнула, обернулась. В глазах — радость. Самая настоящая, живая. — Вы пришли. — Пришла. Показывай. Она показала. Я похвалила. Взяла её холодную руку в свою, вывела ровные буквы — «Елизавета». По слогам, объясняя. — Это моё имя. Запомнишь? Она кивнула. Повторила шёпотом: «Е-ли-за-ве-та». После урока я забрала её к себе. Одела потеплее — мех, сапоги, шапку — и вывела во двор. — Куда мы? — спросила она. — Гулять. Мы пошли в лес. Не тот, где она встретила волка — другой, западный, с пологой тропинкой. Я взяла её за руку — не потому, что хотела, а потому, что она падала в снег от слабости. Она шла молча, спотыкалась. Когда замок скрылся за поворотом, я остановилась. Прижала её к себе — спиной к груди, обхватила руками. Наклонилась и начала целовать — за ухом, по шее, по щеке. Она не сопротивлялась. Стояла, закрыв глаза, дышала часто. — Чего ты хочешь сейчас? Она подумала. — Спать, — сказала она. — В тепле. С вами. Я поцеловала её в губы. Подняла на руки — почти ничего не весила — и понесла обратно. Я сама раздела её. Сама помыла — во второй раз за день. Потом помылась сама. Забралась в кровать, притянула её к себе. Она попыталась поцеловать меня — я ответила. Глубоко, долго, чувствуя, как дрожит её тело. — Есть хочешь? — Да, — прошептала она. Я кликнула слугу. Принесли ужин — суп, мясо, хлеб. Я кормила её сама — ложка за ложкой. — Ты слишком худая. Поправишься — больше крови будет. — Хорошо, — сказала она. В дверь постучали. Три удара, пауза, два. — Войдите. Вошел управляющий — старый, с вечно испуганным лицом. — Госпожа. Дурные вести. Граф Ноланд умер. Графиня Кром тоже. И барон Текели. Все трое — за одну ночь. Совет собирается через два дня. Вы должны быть. Я выругалась про себя. Вслух сказала: — Готовьте карету. Охрану. Я выезжаю через час. Он поклонился и вышел. Я повернулась к Вале. Она сидела на кровати, поджав ноги, и смотрела на меня — испуганно, но терпеливо. Она уже знала, что каждый час может стать последним. — Ты едешь со мной, — сказала я. — Одевайся. Я одела её сама , тепло, в несколько слоёв. Позвала старосту замка, того, кто оставался за главного. — Слушай меня. Я уезжаю на три дня, может, на пять. За это время — никаких пыток. Никаких казней. Карцер закрыть. Только кормёжка и работа. Если хоть одна девушка пострадает без моего приказа, я сниму с тебя кожу заживо. Он побледнел. — Всё будет тихо, госпожа. — Ступай. Я взяла Валю за руку и повела к карете. Карета была большой — кожаные сиденья, шерстяные пледы. Внутри пахло деревом и кровью — прошлой поездки, я не успела вымыть. Четверо охраны верхом. Я втащила Валю внутрь, села напротив. Дорога трясла. Валя сидела, прижавшись к стенке, и смотрела в окно — на тёмный лес, на снег. Наклонилась, поцеловала её крепко, с напором. Обняла, прижала к себе — она была холодной, даже через мех. — Сюрприз подождёт. Успеется. — Какой сюрприз? — Увидишь. Я притянула её к себе, уложила головой на грудь, укрыла пледом. Она расслабилась — положила руку мне на живот, закрыла глаза. Я смотрела в окно. Лес мелькал за стеклом — чёрные деревья, белый снег, серое небо. Дорога вела на север. К совету. К трупам. К крови. Ребёнок спал на моих коленях. Дышала ровно, тихо. Иногда вздрагивала во сне — и я гладила её по голове, успокаивая. Любви, — сказала она. — Я хочу любви. Глупая девчонка. Любви не существует. Есть только власть. Только страх. Только договоры. Но когда она прижималась ко мне во сне, я чувствовала тепло в груди. Тепло, от которого хотелось завыть.