Тот, кто остаётся

Квартира Какаши встречала их полумраком и тишиной. Обито первым прошёл внутрь, привычно скинул сандалии и направился к кухне — заварить чай. У него это получалось лучше, чем у Какаши. Какаши вечно либо забывал заварку, либо пережигал воду. Они пили молча. Сидели на татами, привалившись друг к другу плечами, и слушали, как за окном шуршит ветер в листве. В такие моменты не нужно было слов — просто быть рядом. Но сегодня Обито всё же нарушил тишину. — Какаши, — сказал он, глядя в свою кружку. — Я хочу спросить кое-что. Ты можешь не отвечать, если не хочешь. Какаши повернул голову, взглянул на него. — Спрашивай. Обито помолчал, собираясь с мыслями. Потом поднял глаза — спокойные, без тени прежнего безумия. — Ты никогда не видел в Ируке… Рин? Какаши замер. Тишина стала тяжёлой, почти осязаемой. За окном ветер затих, будто даже природа затаила дыхание. — Я не спрашиваю, чтобы тебя задеть, — добавил Обито тихо. — Просто… я думал об этом сегодня. Когда наблюдал за ним. Он добрый. Тёплый. Заботливый. Смотрит на мир так, будто в нём всё ещё есть что-то хорошее — даже после всего, что с ним сделали. Это… — он запнулся, — это напомнило мне Рин. Он не договорил. Не сказал, что у Ируки такие же мягкие линии лица, если присмотреться. Что его улыбка — такая же искренняя, без фальши. Что в его глазах — тот же свет, который когда-то заставил Обито поверить, что мир не безнадёжен. Какаши поставил кружку на пол. Повернулся к Обито всем телом. — Нет, — сказал он твёрдо. — Никогда. Обито поднял бровь. — Даже краем глаза? Даже на секунду? Какаши, я не осу… — Я сказал нет, — перебил Какаши. Не грубо. Спокойно, но так, что каждое слово врезалось в тишину, как нож в дерево. — Ирука — это Ирука. Я никогда не смотрел на него и не думал о ком-то другом. Никогда. Он замолчал, подбирая слова. Когда заговорил снова, голос его был ниже, почти шёпотом. — Я знаю, что некоторые люди так делают. Встречаются с одним, а видят перед собой другого — того, кого потеряли, кому не успели сказать что-то важное. Это… это мерзко, Обито. Я не урод, чтобы позволить себе такое. Чтобы сделать Ируке больно — даже не специально, даже не осознанно. Он заслуживал того, чтобы его видели. Настоящего. А не чью-то тень. Обито молчал. Смотрел на свои руки, сжатые на коленях. — Он уже был один, — продолжил Какаши тише. — После Мизуки. После всего. Когда я вошёл в его жизнь… он поверил мне. Открылся. А если бы я в его глазах искал кого-то другого — это было бы предательством похлеще того, что сделал с ним Мизуки. Потому что предательство близкого человека — это удар в спину. А предательство любимого, который видит в тебе чужого… это убивает душу. Медленно. Каждый день. Он замолчал. В комнате снова стало слышно дыхание — их двоих, синхронное, почти слитное. — Я не такой, — сказал Какаши просто. — И никогда таким не был. Обито медленно кивнул. Его пальцы разжались. — Знаю, — сказал он. — Прости. Я не должен был… — Нет, — Какаши коснулся его плеча — легко, почти невесомо. — Ты должен был спросить. И я должен был ответить. Потому что между нами не должно быть того, что мы не решаемся сказать вслух. Обито поднял голову. В его единственном глазу блестела влага — не слёзы, нет, просто какая-то древняя, застарелая боль, которую он наконец-то позволил себе показать. — Значит, он просто был собой, — сказал Обито. — И ты его полюбил за это. — Да, — ответил Какаши. — И расстался с ним за это же. Потому что он заслуживал того, кто останется. А я… я тогда не умел оставаться. Я умел только уходить. — А теперь умеешь? — спросил Обито с вызовом — но в вызове этом пряталась просьба. Какаши усмехнулся, притянул его ближе, утыкаясь носом в тёмные волосы. — Теперь учусь, — сказал он. — И ты мне в этом помогаешь. Они так и сидели — на полу, прижавшись друг к другу, с остывшим чаем и тишиной за окном. И в этой тишине не было места ни Рин, ни прошлому, ни чьим-то теням. Были только они двое. Такие разные. Такие сломанные. И такие живые.