Тот, кто остаётся

Было уже за полночь, когда Ирука свернул в маленькую лапшичную на окраине Конохи. Ту, где подают до утра и не задают лишних вопросов. Он часто заходил сюда после поздних проверок — хозяйка уже знала его заказ и не удивлялась его усталому лицу. Сегодня он сел в углу, спиной к стене — привычка, оставшаяся с тех пор, когда он ещё был генином. Напротив никого не было. Ирука размешал палочками лапшу и уставился в одну точку, думая о предстоящей аттестации. — Это место занято? Ирука поднял глаза. Перед ним стоял мужчина. Высокий, худой, с неестественно бледной кожей — словно он не видел солнца годами. Волосы, короткие в незамысловатом ёжике, были совершенно белыми, хотя лицо выглядело не старым. Лет тридцать с небольшим. Правая половина лица была странно сморщена, но мужчина не пытался это скрыть. Самое необычное — его глаза. Один чёрный, внимательный, почти гипнотический. Второй — скрыт повязкой, из-под которой виднелся край старого шрама. «Шиноби, — сразу понял Ирука. — И явно не рядовой». — Нет, — ответил он, кивнув на место напротив. — Садитесь. Мужчина сел тяжело, как человек, который привык к боли в костях. Хозяйка подошла принять заказ, и он заказал то же, что и Ирука — обычный мисо-рамен с яйцом. Ничего экстравагантного. — Поздно вы, сенсей, — сказал незнакомец, глядя на налобную повязку Ируки. — Академия? Или ночные дежурства? — Академия, — Ирука устало улыбнулся. — Отчёты. Контрольные. Вы тоже не спите. — Не могу спать, — просто ответил мужчина. — Привычка. Или проклятие. Ещё не разобрался. Ирука хмыкнул. Он ожидал, что после такого странного ответа разговор заглохнет, но незнакомец продолжил — без напора, просто делясь мыслями вслух. — Вы работаете в Академии, значит, видели много детей. Они у вас все на учёте? — в его голосе мелькнуло что-то похожее на любопытство, но без обычной для шиноби подозрительности. — Почти всех, — Ирука немного расслабился. От мужчины не исходило угрозы. Только усталость — такая же, как у него самого. — За двадцать лет запоминаешь каждого. У кого проблемы с техниками, у кого с дисциплиной, а у кого просто… дома не ждут. — А вы их ждёте, — сказал незнакомец не вопросом, а утверждением. — Даже тех, кто не возвращается. Ирука замер. — Откуда вы… — У вас лицо такое, — мужчина чуть склонил голову, разглядывая его. — Как у человека, который привык ждать. И привык, что не все возвращаются. Лапша остывала. Ирука смотрел на бледное лицо напротив и вдруг понял, что они никогда не виделись раньше. Точно. Он бы запомнил такого — белую прядь, шрам, неестественную бледность. — Вы не из Конохи? — спросил он осторожно. — Раньше был, — мужчина усмехнулся — криво, одной стороной рта. — Потом ушёл. Теперь вернулся. Не спрашивайте, куда уходил — долгая история, и не очень весёлая. — Не буду, — легко согласился Ирука. Он умел не лезть в чужие раны — этому его научила жизнь. — Тогда просто… добро пожаловать назад. Незнакомец поднял на него свой единственный глаз. В нём мелькнуло что-то — удивление? Смущение? — Добро пожаловать, — повторил он тихо, пробуя слово на вкус. — Меня никто не приветствовал. Когда я вернулся. А вы вот… просто так. — Потому что каждый, кто возвращается в Коноху, заслуживает хотя бы «добро пожаловать», — Ирука пожал плечами. — Даже если он уходил по своей воле. Мужчина молчал долго. Так долго, что Ирука уже подумал, не сказал ли чего лишнего. — Обито, — вдруг сказал незнакомец. — Меня зовут Обито. Учиха Обито. Ирука на секунду замер. Фамилия Учиха в Конохе была… сложной. Но он не стал задавать вопросов. Вместо этого он кивнул и представился в ответ: — Умино Ирука. Приятно познакомиться. — Ирука, — повторил Обито, словно пробуя имя на вкус. — Хорошее имя. Спокойное. — Спасибо, — Ирука улыбнулся — впервые за этот долгий вечер. — А ваше… сильное. В смысле «человек, который живёт в мире»? Я правильно помню? Обито усмехнулся. Настоящей усмешкой, без горечи. — Должно быть, иронично, да? Учиха по фамилии и «живущий в мире» по имени. Ирука не нашёлся, что ответить, и они просто ели лапшу. Молчали. Но молчание было не тяжёлым — как у людей, которым не обязательно заполнять паузы словами. Когда Ирука допил бульон и собрался уходить, Обито вдруг сказал ему в спину: — Сенсей Ирука. — Да? — Вы… всегда такой? Со всеми? Ирука обернулся. В тусклом свете лапшичной лицо Обито казалось вырезанным из старой бумаги — такое оно было бледное и неподвижное. Но в глазе горело что-то живое. — Какой? — не понял Ирука. — Добрым, — сказал Обито. — Просто так. Тем, кто этого не заслужил. Ирука задумался. Потом пожал плечами. — А кто определяет, заслужил человек доброту или нет? Я не судья. Я учитель. Он вышел на улицу. Звёзды всё так же холодно мерцали. Но на душе стало чуть теплее — оттого, что он просто поговорил с незнакомцем. Без подвоха. Без ожиданий. «Обито, — подумал он, засыпая дома. — Странный тип. Но неплохой человек». --- А Обито остался сидеть в лапшичной, глядя на пустую тарелку напротив. «Вот ты какой, — думал он. — Тот, кого Какаши… — он мысленно запнулся, — тот, кого он не смог удержать. Потому что решил, что ты слишком хорош. А ты просто сидишь и говоришь «добро пожаловать» людям, которые этого не заслуживают». Обито усмехнулся и допил остывший чай. — Неплохой человек, — повторил он слова Ируки вслух. — Если бы ты знал, сенсей, кого ты только что назвал «неплохим». Он встал, положил деньги и вышел в ночь — такой же бледный и одинокий, как и прежде. Но с каким-то новым, странным чувством в груди. Он не хотел ничего от этого человека. Не хотел дружить, не хотел сближаться. Но почему-то было приятно, что в этом мире есть кто-то, кто скажет «добро пожаловать» без всякой причины.