Червовый Валет

      Вечер опустился на Вегас внезапно, как это всегда бывает в пустыне. Солнце, ещё час назад нещадно палившее бетонные коробки окраин, скатилось за горизонт, окрасив небо в болезненные оттенки пурпура и ржавчины, и город, словно по команде, начал обрастать неоновой чешуёй. Где-то в центре, на Стрипе, уже зажигались первые огни — гигантские экраны, фонтаны, подсветка отелей, вся та крикливая, вульгарная иллюминация, которая заменяла этому месту звёзды. Но здесь, в районе Сансет-Армс, звёзды ещё были видны — тусклые, далёкие, равнодушные, они проглядывали сквозь пелену смога, словно осколки разбитого зеркала на дне мутного пруда.       Тэхён стоял у окна и смотрел, как последние отблески заката умирают на облупившейся стене дома напротив. Он курил — вторую сигарету за день, нарушая собственный аскетичный ритуал, но сегодня все ритуалы летели к чертям. Слишком много всего произошло. Слишком многое изменилось. И где-то внутри, под слоем усталости и привычного цинизма, ворочалось что-то новое, непривычное, почти забытое. Что-то, чему он отказывался давать имя, но что упрямо пробивалось, как трава сквозь асфальт.       Чонгук спал. После их молчаливого объятия, после того, как он уткнулся лбом в плечо Тэхёна и замер, словно найдя наконец убежище, в котором можно перестать быть сильным, — он вдруг обмяк, и Тэхён понял, что парень просто отключился. Сказалось напряжение последних суток: бессонная ночь, шок от «Никты», адреналин от нападения, эмоциональный взрыв признания. Организм, истощённый до предела, взял своё. Тэхён осторожно, стараясь не разбудить, подхватил его на руки — он оказался легче, чем выглядел, хрупкий, несмотря на мышцы, — и отнёс на кровать. Укрыл армейским одеялом, поправил подушку. Чонгук во сне свернулся калачиком, подтянув колени к груди, и его лицо, лишённое привычной маски светской невозмутимости, стало совсем юным, беззащитным. Тэхён стоял над ним несколько минут, глядя на рассыпавшиеся по подушке тёмные волосы, на тени от ресниц на бледных щеках, на чуть приоткрытые губы, и чувствовал, как в груди разрастается тёплая, щемящая боль — та самая, которую он запретил себе испытывать много лет назад.       «Ты влип, Ким, — сказал он себе. — По самые уши. И самое паршивое — тебе это нравится».       Он отошёл к окну, закурил и теперь стоял, глядя в темноту, пытаясь разложить по полочкам всё, что узнал за день. Информация Намджуна меняла правила игры. Чонгук был не просто наследником — он был наследником долгов. И не просто долгов — долгов перед людьми, которые не подают иски в суд и не звонят коллекторам. Эти люди присылают таких, как те двое у ломбарда. Или таких, как Ли Сухёк. И если Сухёк был лишь пешкой, то кто же тогда двигал фигуры? Кто стоял за убийством Чон-старшего? И, главное, что им нужно от Чонгука — деньги, власть над корпорацией, месть?       Он докурил, раздавил окурок в пепельнице и уже собирался лечь на пол (кровать была занята, а будить Чонгука он не хотел), когда в дверь тихо, но настойчиво постучали. Три коротких, пауза, два длинных. Условный стук, который он знал.       Тэхён бесшумно подошёл к двери, глянул в глазок. На площадке стоял Мин Юнги. Он был один, в своей неизменной чёрной рубашке и с неизменным выражением лица человека, который только что узнал, что конец света переносится на следующую неделю, и теперь не знает, чем занять освободившееся время. В одной руке он держал бумажный пакет, в другой — бутылку виски.       Тэхён открыл дверь.       — Ты что здесь делаешь? — спросил он тихо, косясь на спящего Чонгука.       — Пришёл проведать больного, — Юнги, не дожидаясь приглашения, протиснулся внутрь. — Точнее, двух больных. Ты выглядишь так, будто тебя переехал грузовик с дерьмом, а потом сдал назад, чтобы убедиться. Я принёс лекарство.       Он водрузил пакет на барную стойку и начал выкладывать содержимое: упаковку вяленого мяса, сыр в вакуумной упаковке, крекеры, банку оливок и две пачки «Мальборо».       — Виски — это для души, — пояснил он, ставя бутылку. — А это — для тела. Когда ты в последний раз ел?       Тэхён задумался. Последним, что он помнил, была пицца из морозилки позавчера. Или вчера. Он уже путался во времени.       — Не помню, — признался он.       — Вот именно, — Юнги кивнул с видом врача, подтвердившего диагноз. — Садись. Твой мальчик пусть спит, ему сон сейчас нужнее, чем наша компания. А мы с тобой поговорим. У меня есть новости. И они тебе не понравятся.       Тэхён сел за барную стойку. Юнги разлил виски по двум стаканам — один из-под «Элизиума», второй армейский, — и придвинул Тэхёну его порцию. Сам устроился на табурете, закинув ногу на ногу, и сделал глоток, прищурившись от удовольствия.       — Хороший виски, — прокомментировал он. — «Лагавулин». Шестнадцать лет выдержки. Дорогой, как совесть политика, и такой же редкий. Я стащил его из запасов Намджуна. Он не заметит — у него там целый склад.       — Ты рискуешь, — заметил Тэхён, делая глоток. Виски действительно был отменным: торфяной, дымный, с долгим послевкусием, отдающим йодом и морем.       — Риск — моё второе имя, — усмехнулся Юнги. — Первое — Мин. Третье — «какого хрена ты опять это сделал». Но сейчас не обо мне. О твоём мальчике.       Он сделал ещё глоток, откинулся на спинку табурета и посмотрел на Тэхёна своими тёмными, бездонными глазами, в которых сейчас не было ни тени привычного ёрничанья.       — Я навёл справки, — начал он. — Через своих... информаторов. Тех, что работают не за деньги, а за интерес. И знаешь что? Старый Чон был должен не просто каким-то там бандитам. Он был должен «Триаде». Точнее, одной из её ветвей, которая контролирует игорный бизнес на Западном побережье. Сумма — около пятидесяти миллионов долларов.       Тэхён присвистнул.       — Пятьдесят лимонов? За что?       — За «крышу», — Юнги пожал плечами. — Защиту, лоббирование, решение проблем. Обычный бизнес для людей, которые предпочитают не светиться в налоговых декларациях. Чон-старший платил исправно много лет. Но потом что-то пошло не так. То ли он решил, что больше не нуждается в защите, то ли попытался кинуть своих покровителей, то ли просто переоценил свои силы. В общем, платежи прекратились. И тогда «Триада» прислала ему напоминание. В виде нескольких несчастных случаев на его предприятиях. Чон понял намёк, но платить всё равно не стал. Вместо этого он начал искать защиты у конкурентов «Триады». У другой группировки. У тех, кого здесь называют «Стеклянным Домом».       — «Стеклянный Дом», — повторил Тэхён. Это название он слышал. Смутные слухи, обрывки разговоров в «Никте». Говорили, что это организация новая, амбициозная, жестокая, которая стремительно набирает вес в теневом мире Вегаса. Они специализировались на высоких технологиях, киберпреступности и отмывании денег через криптовалюты. Их лидера никто не знал в лицо. И это делало их вдвойне опасными.       — Именно, — кивнул Юнги. — Чон-старший решил сменить крышу. Переметнуться от «Триады» к «Стеклянному Дому». Но, видимо, не успел. Или его убрали до того, как сделка состоялась. Теперь его долг висит на наследнике. То есть на твоём мальчике. И обе группировки, скорее всего, хотят получить своё. «Триада» — долг. «Стеклянный Дом» — контроль над активами Чона, которые они почти получили. А Чонгук — ключ ко всему. Он единственный наследник. Без его подписи ничего не работает.       Тэхён молчал, переваривая информацию. Ситуация была хуже, чем он предполагал. За Чонгуком охотились не уличные бандиты вроде Сухёка, а две мощные организованные группировки, каждая из которых располагала ресурсами, намного превосходящими его собственные.       — Сухёк, — произнёс он. — Он на кого работает?       — На себя, — Юнги усмехнулся. — Он шакал. Почуял запах крови и хочет урвать кусок. Думаю, он каким-то образом пронюхал о долгах Чона и решил, что может похитить наследника и продать тому, кто больше заплатит. Или выбить из него деньги самому. Он мелкая сошка, но опасная своей непредсказуемостью.       — Те двое, что следили за домом...       — Скорее всего, люди Сухёка, — подтвердил Юнги. — Но это не точно. Может, и «Триада» прощупывает почву. А может, «Стеклянный Дом». В любом случае, твой дом засвечен. Здесь оставаться нельзя.       Тэхён кивнул. Он и сам уже думал об этом. Квартира в Сансет-Армс больше не была убежищем. Она стала ловушкой.       — У меня есть место, — сказал он. — Недалеко от города. Старый трейлер в пустыне. Я иногда уезжаю туда, когда нужно... подумать. Там тихо, безлюдно, и никто не знает координат.       — Отлично, — Юнги допил виски и встал. — Тогда собирайтесь. Я отвезу вас. На своей машине, не на твоём «Додже». Твою тачку наверняка уже пасут.       — А ты? — спросил Тэхён. — Ты не боишься ввязываться?       Юнги посмотрел на него долгим взглядом, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на усталую нежность.       — Ким, — сказал он тихо. — Я ввязался в тот момент, когда налил тебе первый стакан в «Элизиуме» пять лет назад. Ты — единственный человек в этом городе, который не пытается меня использовать, обмануть или убить. Хотя иногда, глядя на твою рожу, у меня возникает желание. Так что да, я ввязываюсь. Считай это моим хобби. Коллекционирование безнадёжных случаев.       Он взял со стойки свой стакан, допил остатки виски и поставил его в раковину.       — Буди своего красавца, — сказал он. — Я пока спущусь, проверю обстановку. Если через пять минут не вернусь — уходите через пожарную лестницу. Встретимся у старой заправки на выезде из города.       Он вышел, бесшумно закрыв за собой дверь. Тэхён посидел ещё минуту, глядя на спящего Чонгука, потом встал и подошёл к кровати.       Чонгук спал, свернувшись калачиком, и его лицо во сне было умиротворённым, почти детским. Тэхён присел на край кровати и осторожно коснулся его плеча.       — Чонгук, — позвал он тихо. — Просыпайся. Нам нужно ехать.       Ресницы дрогнули. Чонгук открыл глаза — не сразу, словно выплывая из глубокого омута сна. Его взгляд сфокусировался на Тэхёне, и в нём промелькнула целая гамма эмоций: узнавание, облегчение, тревога.       — Что-то случилось? — спросил он, садясь на кровати. Одеяло сползло, открывая его плечи в мятой футболке, и Тэхён на секунду отвёл взгляд, чтобы не выдать себя.       — Случилось то, что мы больше не можем здесь оставаться, — ответил он. — Мой друг, Юнги, узнал кое-что. За тобой охотятся серьёзные люди. Те, что убили твоего отца. И они не остановятся, пока не получат то, что хотят. Мы уезжаем. Сейчас.       Чонгук кивнул, не задавая лишних вопросов. Он встал, потянулся, разминая затёкшие мышцы, и начал обуваться. Тэхён тем временем собрал немногочисленные пожитки: деньги, документы, новый «Зиг Зауэр», старый «Глок» (он не мог его бросить), армейский нож, аптечку, флягу с водой. Всё уместилось в небольшой рюкзак.       — Твои вещи? — спросил он Чонгука.       — На мне, — ответил тот. — Остальное в отеле. Но туда я, видимо, не вернусь.       — Вернёшься, — пообещал Тэхён. — Когда всё закончится.       — А это закончится?       Тэхён не ответил. Он не знал ответа.       Они вышли из квартиры. В коридоре было тихо, только где-то за стеной работал телевизор, бубнящий новости. Тэхён закрыл дверь на ключ — по привычке, хотя понимал, что, возможно, больше никогда сюда не вернётся. Они спустились по лестнице, вышли через чёрный ход и двинулись дворами к условленному месту — старой заправке на окраине.       Ночной Вегас дышал в затылок. Где-то вдалеке выли сирены, смеялись пьяные голоса, гремела музыка. Но здесь, в лабиринте обшарпанных домов и ржавых заборов, было тихо и пустынно. Только ветер гонял по асфальту обрывки газет да где-то в подворотне скулила бездомная собака.       На заправке, давно заброшенной и разорённой, их ждал Юнги. Он стоял, прислонившись к капоту старого, но ухоженного «Шевроле Импала» тёмно-вишнёвого цвета, и курил, глядя на звёзды. Увидев их, он выбросил окурок и открыл заднюю дверцу.       — Залезайте, — скомандовал он. — И пригнитесь. На выезде из города могут быть посты.       Они забрались на заднее сиденье. Юнги сел за руль, завёл двигатель — тот заурчал мягко, сыто, — и машина плавно тронулась с места. Через несколько минут они уже мчались по пустынному шоссе, прочь от неонового ада, в темноту пустыни.       Чонгук сидел, прижавшись к Тэхёну. В салоне было тепло, пахло кожей, табаком и едва уловимым ароматом вишнёвого освежителя. Юнги вёл машину молча, изредка поглядывая в зеркало заднего вида. Тэхён смотрел в окно, за которым проплывали тёмные силуэты кактусов и редких юкк, и думал о том, как быстро меняется жизнь. Ещё вчера он был одиноким волком, мечтающим о Корсике и коротающим ночи в подпольных клубах. А сегодня он везёт в пустыню наследника многомиллионной империи, за которым охотятся две мафиозные группировки, и чувствует при этом странное, пугающее спокойствие. Словно всё встало на свои места. Словно он наконец нашёл то, ради чего стоит рисковать.       — Куда мы едем? — спросил Чонгук тихо.       — В место, где нас никто не найдёт, — ответил Тэхён. — По крайней мере, какое-то время. Там ты будешь в безопасности. А я подумаю, что делать дальше.       — Мы, — поправил Чонгук. — Мы подумаем.       Тэхён повернул голову и посмотрел на него. В полумраке салона его лицо казалось вырезанным из лунного камня — бледным, прекрасным и чужим. Но глаза... глаза горели тем самым живым огнём, который Тэхён заметил ещё в первую встречу. И в этом огне он увидел не только страх и решимость, но и что-то ещё. Что-то, от чего его сердце пропустило удар.       — Хорошо, — сказал он. — Мы.       Юнги, не оборачиваясь, хмыкнул.       — Ребята, — произнёс он. — Вы такие милые, что меня сейчас стошнит. Если надумаете целоваться, предупредите заранее. Я остановлю машину и выйду. Не хочу быть свидетелем зарождения великой любви в декорациях постапокалиптического пейзажа.       Чонгук тихо рассмеялся. Тэхён усмехнулся. Напряжение, висевшее в воздухе, немного спало.       — Юнги, — сказал Тэхён. — Ты неисправим.       — Знаю, — отозвался тот. — Это моё проклятие и моя суперсила. Кстати, о суперсилах. У меня есть ещё одна новость, которую я приберёг на десерт. Но она может подождать до места. А пока наслаждайтесь видами. Пустыня ночью — это почти как Корсика. Только без моря, без зелени и без надежды. Но в остальном — один в один.       Он включил радио. Из динамиков полилась старая блюзовая композиция — хриплый голос пел о потерянной любви, о пыльных дорогах и о том, что дом — это не место, а человек. Тэхён слушал и чувствовал, как слова песни отзываются в нём эхом. Дом — это не место. Дом — это человек.       Он посмотрел на Чонгука. Тот сидел, закрыв глаза, и его губы беззвучно шевелились, повторяя слова песни. Их плечи соприкасались. Тэхён чувствовал тепло его тела, слышал его ровное дыхание. И в этот момент он понял, что Корсика больше не имеет значения. Что бы ни случилось дальше, его дом теперь здесь. Рядом с этим странным, израненным, невероятным мальчиком, который смотрел на него так, словно он был единственным якорем в штормовом море.       Машина мчалась сквозь ночь, унося их всё дальше от города-вампира. Впереди была пустыня. Впереди была неизвестность. Впереди была игра, ставки в которой только что достигли апогея.       И Тэхён, закрывая глаза под мерный гул двигателя, вдруг подумал, что, возможно, именно этого он и ждал всю свою жизнь. Не покоя. Не безопасности. А того, ради чего стоит умереть.

***

      Трейлер стоял на краю высохшего русла реки, в окружении ржавых скал и чахлых кустарников, цепляющихся за жизнь в этой безжалостной земле. Когда-то он был частью кемпинга для туристов, приезжавших посмотреть на каньоны, но кемпинг разорился, туристы перевелись, и теперь это место было забыто богом и людьми. Только ветер гулял меж ржавых остовов машин, да ящерицы грелись на камнях в лучах палящего солнца.       Юнги заглушил двигатель, и тишина обрушилась на них, как удар. Тишина была абсолютной, первозданной, нарушаемой лишь стрекотом цикад да далёким воем койота. Небо над головой было усыпано звёздами — такими яркими и близкими, какими их никогда не увидишь в городе. Млечный Путь перечёркивал небосвод серебристой полосой, и казалось, протяни руку — коснёшься вечности.       — Приехали, — объявил Юнги, выходя из машины. — Добро пожаловать в «Райские Кущи». Рай — потому что здесь нет людей. Кущи — потому что здесь вообще ничего нет.       Тэхён выбрался следом, разминая затёкшие ноги. Чонгук вышел последним и замер, глядя на звёзды. Его лицо, запрокинутое к небу, было полно благоговения.       — Я никогда не видел столько звёзд, — прошептал он. — В городе их не видно. Слишком много света.       — Свет ослепляет, — сказал Тэхён, подходя к нему. — Только в темноте можно увидеть настоящее.       Они стояли рядом, глядя в небо, и Тэхён чувствовал, как что-то внутри него медленно, болезненно, но неотвратимо исцеляется. Словно эта древняя, равнодушная красота пустыни смывала с души налёт цинизма и усталости, оставляя только чистое, обнажённое ощущение бытия.       Юнги, не обращая на них внимания, уже возился у трейлера. Он открыл дверь (ключ, как оказалось, был спрятан под камнем), зашёл внутрь и через минуту вышел, отряхивая руки.       — Внутри сносно, — доложил он. — Есть кровать, стол, пара стульев, газовая плита и даже запас воды. Крысы, кажется, сдохли от тоски. В общем, жить можно. Я оставлю вам фонарик, аптечку и немного еды. И поеду обратно. Мне нужно быть в «Элизиуме» к утру, иначе Намджун начнёт задавать вопросы. А он не любит, когда я исчезаю без предупреждения.       — Спасибо, Юнги, — сказал Тэхён, пожимая ему руку. — Я твой должник.       — Ты мой должник с того дня, как мы познакомились, — отмахнулся Юнги. — Это уже стало традицией. Лучше скажи своему мальчику, чтобы он не вздумал умереть. Я ещё не закончил коллекционировать ваши страдания.       Он подошёл к Чонгуку, который всё ещё смотрел на звёзды, и легонько хлопнул его по плечу.       — Эй, Звёздный Мальчик, — сказал он. — Береги этого идиота. Он, конечно, тот ещё подарочек, но других у нас нет. И помни: если что — у тебя есть мой номер. Звони в любое время. Я, может, и не отвечу, но мне будет приятно.       Чонгук повернулся к нему и улыбнулся — мягко, искренне.       — Спасибо, Мин Юнги, — сказал он. — За всё.       — Не благодари, — Юнги махнул рукой и направился к машине. — Благодарность — это яд для души. Она расслабляет и заставляет верить в человечество. А я предпочитаю оставаться циником.       Он сел за руль, завёл двигатель и, высунувшись в окно, крикнул напоследок:       — И ещё! Если надумаете размножаться — используйте защиту! У нас и так перенаселение!       Машина, взревев, рванула с места и вскоре скрылась за поворотом, оставив после себя только облако пыли и эхо смеха.       Тэхён и Чонгук остались одни. Посреди пустыни. Под бесконечным звёздным небом.       — Он всегда такой? — спросил Чонгук.       — Всегда, — ответил Тэхён. — Это его способ говорить «я люблю вас, идиоты».       Они вошли в трейлер. Внутри действительно было сносно: тесновато, но чисто, с минимальным набором удобств. Узкая кровать у стены, стол с керосиновой лампой, два колченогих стула, газовая плитка на крошечной кухоньке, занавеска, отделяющая туалет. Пахло пылью, сухой травой и чем-то ещё — древним, как сама земля.       Тэхён зажёг лампу, и мягкий жёлтый свет разлился по трейлеру, делая его почти уютным. Чонгук сел на кровать, поджав ноги, и смотрел, как Тэхён проверяет запасы: вода, консервы, спички, одеяла.       — Ты часто сюда приезжаешь? — спросил он.       — Раз в несколько месяцев, — ответил Тэхён, не оборачиваясь. — Когда становится совсем невмоготу. Когда город начинает душить. Тогда я беру «Додж», бутылку виски и уезжаю сюда на пару дней. Смотрю на звёзды, слушаю тишину, вспоминаю, кто я такой. Помогает. Ненадолго, но помогает.       — А кто ты такой? — вопрос прозвучал тихо, но пронзительно.       Тэхён замер. Он стоял спиной к Чонгуку, держа в руках банку тушёнки, и смотрел в тёмное окно, в котором отражалось его собственное лицо — усталое, осунувшееся, с тенями под глазами.       — Не знаю, — ответил он наконец. — Раньше думал, что знаю. Солдат. Охранник. Игрок. Циник. Человек, который выживает. Но теперь... теперь я не уверен. Ты всё запутал.       Он поставил банку на стол и повернулся. Чонгук смотрел на него своими огромными, тёмными глазами, в которых отражался свет лампы.       — Я? — переспросил он.       — Ты, — Тэхён сделал шаг к нему. — Ты пришёл в мою жизнь, как ураган, и перевернул всё вверх дном. Я думал, что хочу только одного: сбежать. На Корсику, к морю, к покою. А теперь я сижу в ржавом трейлере посреди пустыни, за мной охотятся мафиозные группировки, и единственное, чего я хочу, — это чтобы с тобой ничего не случилось. Как это понимать?       Он остановился в шаге от кровати. Чонгук смотрел на него снизу вверх, и его лицо было открытым, незащищённым.       — Может, это и есть жизнь? — сказал он. — Не покой. Не безопасность. А вот это. Когда есть ради кого рисковать.       Тэхён опустился на колени перед кроватью, так что их лица оказались на одном уровне. Он протянул руку и коснулся щеки Чонгука — осторожно, словно тот был сделан из драгоценного фарфора. Кожа была тёплой, бархатистой, и под его пальцами билась жилка — часто, испуганно, но сильно.       — Ты даже не представляешь, насколько ты прав, — прошептал он.       И поцеловал его.       Поцелуй был нежным, почти невесомым — лишь касание губ, лёгкое, как крыло бабочки. Но в нём было больше откровения, чем в тысяче слов. Тэхён чувствовал, как Чонгук замер, а потом — ответил, неуверенно, робко, но с той же жадной, голодной искренностью, с какой смотрел на него все эти дни.       Они отстранились, глядя друг другу в глаза. В свете лампы зрачки Чонгука казались бездонными колодцами, полными звёзд.       — Тэхён, — прошептал он. — Я... я не знаю, как это делается. Я никогда...       — Ш-ш-ш, — Тэхён прижал палец к его губам. — Не нужно знать. Просто чувствуй.       Он снова поцеловал его — на этот раз глубже, увереннее. Его руки скользнули по плечам Чонгука, ощущая под тонкой тканью футболки тепло тела и рельеф мышц. Чонгук ответил, запуская пальцы в его волосы, притягивая ближе.       Они опустились на кровать, не разрывая поцелуя. Старые пружины жалобно скрипнули, и Чонгук вдруг замер, издав сдавленный смешок прямо в губы Тэхёна.       — Что? — Тэхён отстранился, глядя на него с лёгким недоумением.       — Кровать, — Чонгук прикусил губу, пытаясь сдержать улыбку. — Она звучит так, будто сейчас развалится. Или будто мы в дешёвом порнофильме. Я не могу... это слишком нелепо.       Тэхён посмотрел на него, на его раскрасневшиеся щёки, на блестящие от смеха глаза, и почувствовал, как внутри что-то отпускает — то самое напряжение, которое он носил в себе годами, даже не замечая. Он усмехнулся, уткнувшись лбом в плечо Чонгука.       — В дешёвом порнофильме у них хотя бы есть нормальная кровать, — пробормотал он. — А у нас — ржавый трейлер посреди пустыни, банка тушёнки на ужин и полное отсутствие смазки. Романтика, мать её.       Чонгук рассмеялся в голос — открыто, заразительно. Его смех эхом разнёсся по крошечному трейлеру, и Тэхён вдруг осознал, что это, возможно, первый раз, когда он слышит, как Чонгук смеётся по-настоящему. Не светским, отработанным смехом, не нервным смешком, а вот так — от души, не сдерживаясь.       — Смазка, — повторил Чонгук, отсмеявшись. — Я даже не подумал об этом. В моём мире такие вещи решает личный ассистент. «Чонгук-ним, я заказал вам органическую смазку на основе кокосового масла с добавлением гиалуроновой кислоты. Она прибудет завтра к десяти утра». А здесь... здесь у нас даже зубной пасты, кажется, нет.       — У меня есть вазелин, — сказал Тэхён, приподнимаясь на локте. — В аптечке. Он старый, но должно сработать. И ещё есть оливковое масло. Юнги оставил банку. Не спрашивай зачем. Видимо, для жертвоприношений.       — Вазелин и оливковое масло, — Чонгук картинно закатил глаза к потолку. — Звучит как рецепт салата. Или как набор юного механика. «Смажь детали перед сборкой».       — Ты хочешь, чтобы я сравнил тебя с деталью? — Тэхён приподнял бровь. — Потому что я могу. У тебя есть поршень, цилиндр...       Чонгук зажал ему рот ладонью, давясь смехом.       — Замолчи. Просто замолчи. Ты разрушаешь весь... настрой.       — Какой настрой? — голос Тэхёна звучал приглушённо из-под его ладони. — У нас тут не оперный театр. У нас тут два идиота в ржавой консервной банке посреди пустыни. Настроя нет и не было. Есть только мы. И этого достаточно.       Чонгук медленно убрал ладонь. Его глаза, всё ещё влажные от смеха, смотрели на Тэхёна с какой-то новой, щемящей нежностью.       — Ты прав, — сказал он тихо. — Этого достаточно.       Тэхён снова наклонился и поцеловал его — медленно, тягуче, смакуя каждое мгновение. Его рука скользнула под футболку Чонгука, лаская тёплую кожу живота, поднимаясь выше, к груди. Он чувствовал под пальцами неровности шрамов — старых, затянувшихся, но всё ещё хранящих память о боли. Чонгук напрягся на мгновение, но Тэхён не остановился. Он провёл ладонью по самому длинному шраму, пересекающему рёбра, и почувствовал, как Чонгук выдыхает — медленно, с трудом, словно отпуская что-то.       — Они тебе не противны? — спросил Чонгук шёпотом, и в его голосе прозвучала та самая, тщательно скрываемая уязвимость.       Тэхён отстранился и посмотрел ему в глаза.       — Они — часть тебя, — сказал он. — А ты не можешь быть мне противен. Даже если бы очень захотел. А ты, поверь, стараешься. Со своими разговорами про органическую смазку.       Чонгук фыркнул, но в его глазах блестели слёзы — не боли, а облегчения. Он потянулся и сам стянул футболку через голову, отбрасывая её в сторону. В неровном свете керосиновой лампы его тело казалось вырезанным из слоновой кости и золота — бледная кожа, рельефные мышцы, тёмные соски, затвердевшие от прохлады и возбуждения. И шрамы. Много шрамов. Они покрывали его торс, словно карта жестокости, пережитой и преодолённой.       Тэхён смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Он видел много обнажённых тел в своей жизни — в армии, в случайных связях, в подпольных клубах. Но ни одно из них не вызывало в нём такого трепета. Потому что это тело было не просто красивым. Оно было живым свидетельством того, что можно пережить ад и не сломаться. Что можно быть израненным и всё равно тянуться к свету.       — Ты прекрасен, — сказал он, и это прозвучало не как комплимент, а как констатация факта. Как сухая сводка, зачитанная перед строем. — И если ты сейчас скажешь что-то самоуничижительное, я тебя ударю. Не сильно. Но ощутимо.       — Я хотел сказать, что у меня, кажется, растяжка на левом плече, — ответил Чонгук с кривой улыбкой. — От неудачного упражнения в спортзале. Это считается самоуничижением?       — Это считается приглашением к действию, — Тэхён наклонился и поцеловал его в плечо — именно в то место, о котором он говорил. Чонгук вздрогнул, но не от боли — от неожиданной нежности. Тэхён целовал его плечи, ключицы, грудь, каждый шрам, каждую отметину, и с каждым поцелуем Чонгук расслаблялся всё больше, его дыхание становилось глубже, а руки, сжимавшие простыню, разжимались.       — Тэхён, — выдохнул он. — Я правда не знаю, что делать. Я... у меня никогда не было... с мужчиной. Да и с женщиной, если честно, тоже не очень. Отец считал, что секс — это слабость. Отвлекающий фактор. Он... он наказывал меня за любые проявления... желания.       Тэхён замер. Он поднял голову и посмотрел на Чонгука. В его глазах, обычно таких тёмных и непроницаемых, сейчас плескалась целая буря эмоций — стыд, страх, надежда, отчаянная жажда быть принятым.       — Твой отец был мудаком, — сказал Тэхён ровным голосом. — И я рад, что он мёртв. Не потому, что он мёртв, а потому, что он больше никогда не сможет причинить тебе боль. А желание — это не слабость. Это... это то, что делает нас людьми. Без желания мы просто машины. Функции. Ты не машина, Чонгук. Ты человек. Живой, дышащий, чувствующий. И я хочу тебя. Не для того, чтобы использовать. А для того, чтобы... быть с тобой. Вместе.       Он говорил и сам удивлялся своим словам. Обычно он не был склонен к подобным излияниям. Но с Чонгуком всё было иначе. С ним хотелось быть честным. Даже если эта честность пугала.       — Тогда покажи мне, — прошептал Чонгук. — Покажи, как это — быть вместе.       Тэхён кивнул. Он стянул с себя рубашку, оставшись в одних джинсах. Чонгук смотрел на него, и в его глазах читалось неприкрытое восхищение. Тело Тэхёна было другим — более грубым, закалённым годами службы и уличных драк. Широкие плечи, рельефные руки, торс, покрытый сетью старых шрамов и парой татуировок — армейские нашивки, которые он набил на память о тех, кого потерял. Он не был таким же безупречным, как Чонгук. Но в его грубой красоте была своя, первобытная сила.       — У тебя татуировки, — заметил Чонгук, протягивая руку и касаясь одной из них — чёрного орла на левой груди, прямо над сердцем.       — Это с войны, — ответил Тэхён. — Каждая — память. О людях, которых я не смог спасти. О тех, кто спас меня. О тех, кого я убил.       — Ты носишь их с собой, — прошептал Чонгук. — Всех.       — А ты свои, — Тэхён коснулся шрамов на его животе. — Только у тебя они внутри. А у меня — снаружи. Мы оба — ходячие кладбища, Чонгук. Но это не значит, что на них не могут расти цветы.       Он снова поцеловал его, на этот раз более настойчиво, увлекая за собой на узкую кровать. Их тела сплелись, кожа к коже, и Тэхён чувствовал, как дрожит Чонгук — не от холода, а от переполняющих его эмоций. Он гладил его спину, плечи, бока, стараясь запомнить каждую линию, каждый изгиб.       — Расслабься, — шептал он между поцелуями. — Я не сделаю тебе больно. Если что-то будет не так — скажи. Мы остановимся. В любой момент.       — Я знаю, — выдохнул Чонгук. — Я доверяю тебе. Это... это странно. Я никогда никому не доверял. А тебе — да. Сразу. С первой секунды. Это пугает.       — Меня тоже, — признался Тэхён. — Но, знаешь, есть вещи пострашнее доверия. Например, одиночество. Или банка тушёнки на завтрак третий день подряд.       Чонгук тихо рассмеялся, и этот смех волной прошёл по его телу, передаваясь Тэхёну. Тот улыбнулся и потянулся к пуговице на его джинсах.       — Можно? — спросил он.       Чонгук кивнул, закусив губу. Тэхён расстегнул пуговицу, потянул молнию вниз. Чонгук приподнял бёдра, помогая стянуть джинсы вместе с бельём. Теперь он лежал перед ним полностью обнажённый, в свете керосиновой лампы, и Тэхён на мгновение замер, поражённый его красотой. Это было не просто красивое тело. Это было тело, прошедшее через ад и сохранившее способность чувствовать. Тело, которое доверилось ему без остатка.       — Ты смотришь так, будто впервые видишь голого человека, — пробормотал Чонгук, краснея. — Это смущает.       — Я видел много голых людей, — ответил Тэхён, не отводя взгляда. — Но ни один из них не был тобой. А ты... ты другой. Ты как... как произведение искусства, которое кто-то пытался уничтожить, но не смог. И теперь оно стало только ценнее.       — Это самая странная эротическая метафора, которую я слышал, — Чонгук прикрыл глаза рукой, но Тэхён заметил, что уголки его губ подрагивают в улыбке. — Произведение искусства. Я теперь буду представлять себя в Лувре. С табличкой: «Не трогать руками. Охраняется сигнализацией».       — Сигнализацию я отключу, — пообещал Тэхён, стягивая собственные джинсы. — А руками трогать буду. Много. И везде.       Он лёг рядом, притягивая Чонгука к себе. Их тела соприкоснулись по всей длине, и оба замерли, привыкая к новому ощущению. Кожа Чонгука была горячей, бархатистой, и Тэхён чувствовал, как под ней перекатываются мышцы, как бьётся сердце — часто, сильно, словно птица в клетке. Его собственное сердце билось не менее бешено.       — Тэхён, — прошептал Чонгук. — Я... у меня... эм... анатомический вопрос.       — Слушаю, — Тэхён погладил его по спине.       — Как это... технически... работает? Ну, когда двое мужчин... Я читал, конечно. Но теория и практика...       Тэхён усмехнулся и поцеловал его в висок.       — Технически, — сказал он, — есть несколько способов. Но для начала нам понадобится смазка. Помнишь, я говорил про вазелин и оливковое масло?       — Помню, — Чонгук кивнул. — Рецепт салата.       — Именно. Сейчас мы приготовим это блюдо. Лежи, я сейчас.       Он встал с кровати, и Чонгук невольно проследил взглядом за его обнажённой фигурой, движущейся в полумраке трейлера. Тэхён был сложён как хищник — поджарый, мускулистый, с узкими бёдрами и широкими плечами. На его спине тоже были шрамы, и Чонгук подумал, что когда-нибудь он расспросит о каждом из них. Когда-нибудь, но не сегодня.       Тэхён вернулся с аптечкой и банкой оливкового масла. Он поставил их на пол у кровати и снова лёг рядом.       — Выбирай, — сказал он. — Вазелин — классика, проверенная поколениями. Оливковое масло — для гурманов. Пахнет лучше, но потом придётся отмываться.       — Давай масло, — решил Чонгук. — Всё равно мы в пустыне. Отмываться будем песком. Как в спа-салоне. «Пустынный пилинг для двоих».       Тэхён хмыкнул, открывая банку. По трейлеру поплыл запах оливок — тёплый, земной, почти уютный. Он налил немного масла на ладонь, растёр между пальцами.       — Теперь, — сказал он, — я буду тебя трогать. Везде. Если что-то будет неприятно — скажи. Мы можем остановиться или сделать по-другому. Договорились?       — Договорились, — голос Чонгука дрогнул. — Но, Тэхён... я хочу, чтобы ты тоже... чувствовал. Не только я. Мы же вместе, да?       — Вместе, — подтвердил Тэхён. — Но сначала — ты. Потому что тебе нужно привыкнуть. А мне... мне доставляет удовольствие смотреть на тебя. На то, как ты реагируешь. Это... это красиво.       Он начал с плеч — массируя, разминая, покрывая кожу тонким слоем масла. Чонгук закрыл глаза, отдаваясь ощущениям. Руки Тэхёна были сильными, уверенными, но при этом невероятно нежными. Они скользили по его рукам, по груди, обводя контуры мышц, задерживаясь на сосках. Когда Тэхён коснулся их, Чонгук вздрогнул и издал тихий стон.       — Чувствительно? — спросил Тэхён, чуть сжимая пальцы.       — Да, — выдохнул Чонгук. — Очень. Я не думал, что... так сильно.       — У всех по-разному, — Тэхён продолжал ласкать его грудь, наблюдая, как соски твердеют под его прикосновениями. — Кому-то нравится, кому-то нет. Тебе, кажется, нравится.       — Мне нравится, — признался Чонгук, выгибаясь навстречу его рукам. — Всё, что ты делаешь... мне нравится.       Тэхён улыбнулся и переместил руки ниже, на живот. Он обводил каждый шрам, каждый мускул, спускаясь всё ниже, к паху. Чонгук напрягся, но не отстранился. Его дыхание стало частым, прерывистым.       — Расслабься, — шепнул Тэхён, касаясь внутренней стороны его бедра. — Я не сделаю тебе больно.       Он взял ещё масла и начал массировать бёдра Чонгука, постепенно продвигаясь к центру. Чонгук уже был полностью возбуждён, и когда пальцы Тэхёна наконец коснулись его члена, он издал сдавленный вскрик, больше похожий на всхлип.       — Тише, — Тэхён обхватил его ладонью, двигаясь медленно, осторожно. — Вот так. Хорошо?       — Да, — прошептал Чонгук, вцепляясь пальцами в простыню. — Да, да, да...       Тэхён ласкал его, изучая реакции, запоминая, какие прикосновения вызывают стоны, а какие — дрожь. Чонгук был прекрасен в своей уязвимости — с запрокинутой головой, с приоткрытыми губами, с капельками пота на лбу. Он больше не сдерживался, позволяя себе чувствовать в полную силу.       — Тэхён, — простонал он. — Я... я сейчас...       — Не сдерживайся, — сказал Тэхён, ускоряя движения. — Это нормально. Это... это и есть быть живым.       Чонгук выгнулся дугой, и его тело сотрясла волна оргазма — сильная, ослепляющая, вырывающая из груди хриплый крик. Тэхён держал его, гладил по волосам, шептал что-то успокаивающее, пока дрожь не утихла.       Чонгук лежал, тяжело дыша, и смотрел в потолок. По его щекам текли слёзы — не горя, а освобождения.       — Я никогда... — прошептал он. — Никогда не чувствовал ничего подобного. Это было... как будто я разбился на тысячу кусочков и собрался заново. И в этот раз... правильно.       Тэхён поцеловал его в лоб.       — Это только начало, — сказал он. — Если хочешь, мы можем продолжить. Или можем остановиться. Как скажешь.       Чонгук повернул голову и посмотрел на него. Его глаза, всё ещё влажные, сияли.       — Я хочу продолжить, — сказал он. — Я хочу почувствовать тебя. Всего. Внутри.       Тэхён кивнул. Он снова взял масло, на этот раз нанося его на пальцы.       — Сейчас будет немного странно, — предупредил он. — Возможно, неприятно. Но я буду медленно. Если скажешь «стоп» — я остановлюсь.       Чонгук кивнул, раздвигая ноги. Он смотрел на Тэхёна с абсолютным доверием, и это доверие пьянило сильнее любого алкоголя.       Тэхён начал осторожно, одним пальцем, медленно проникая внутрь. Чонгук зажмурился, его дыхание сбилось.       — Всё в порядке? — спросил Тэхён, замирая.       — Да, — выдохнул Чонгук. — Просто... странно. Но не больно. Продолжай.       Тэхён двигался медленно, давая ему привыкнуть. Постепенно он добавил второй палец, растягивая, подготавливая. Чонгук стонал, вцепляясь в его плечи, но не просил остановиться. Его тело принимало Тэхёна, раскрывалось навстречу.       — Ты готов? — спросил Тэхён, когда почувствовал, что мышцы расслабились достаточно.       — Да, — ответил Чонгук, глядя ему в глаза. — Я хочу тебя. Всего.       Тэхён навис над ним, упираясь руками по обе стороны от его головы. Он вошёл медленно, сантиметр за сантиметром, следя за выражением лица Чонгука. Тот закусил губу, его брови сошлись на переносице, но в глазах не было боли — только сосредоточенность и что-то ещё, глубокое, древнее.       — Ты в порядке? — спросил Тэхён, замирая.       — Да, — выдохнул Чонгук. — Только... не двигайся пока. Дай привыкнуть.       Они замерли, соединённые самым интимным образом. Тэхён чувствовал, как пульсирует внутри Чонгука, как его собственное сердце колотится где-то в горле. Он смотрел в глаза Чонгука и видел там отражение своих собственных чувств — страха, нежности, благоговения, желания.       — Ты как? — прошептал он.       — Как будто меня наполнили звёздами, — ответил Чонгук, и его голос дрожал. — Это... это невероятно. Ты можешь двигаться. Только медленно.       Тэхён начал двигаться — плавно, ритмично, прислушиваясь к дыханию Чонгука, к его стонам, к тому, как его тело отвечает на каждое движение. Это было похоже на танец — древний, первобытный, в котором не было места стыду или страху. Только они двое, сплетённые в единое целое, движущиеся в унисон.       — Тэхён, — стонал Чонгук, обхватывая его ногами, притягивая ближе. — Глубже. Пожалуйста. Я хочу чувствовать тебя всего.       Тэхён ускорил темп, входя глубже, сильнее. Старая кровать скрипела в такт их движениям, но теперь этот звук не казался нелепым — он был частью их ритма, их музыки. Чонгук вскрикивал, запрокидывая голову, его пальцы впивались в спину Тэхёна, оставляя следы. Тэхён чувствовал, как внутри него нарастает волна — горячая, неудержимая, сметающая все мысли.       — Чонгук, — выдохнул он. — Я сейчас...       — Давай, — прошептал Чонгук. — Вместе. Я хочу вместе.       Тэхён протянул руку и обхватил член Чонгука, двигаясь в такт своим толчкам. Чонгук закричал — громко, не сдерживаясь, — и его тело выгнулось дугой. Тэхён почувствовал, как его собственный оргазм накрывает его следом — ослепляющий, вырывающий из груди хриплый стон.       Они рухнули на кровать, тяжело дыша, всё ещё сплетённые. Тэхён осторожно вышел и притянул Чонгука к себе, укрывая одеялом. Чонгук уткнулся лицом в его грудь, и Тэхён почувствовал, как его кожа становится влажной от слёз.       — Эй, — прошептал он, гладя его по волосам. — Ты чего?       — Я не знаю, — ответил Чонгук, всхлипывая. — Это просто... слишком. Слишком много чувств. Я не привык. Я всю жизнь учился их подавлять, а тут... они все разом. И я не знаю, что с ними делать.       — Просто позволь им быть, — сказал Тэхён. — Не борись. Не анализируй. Просто чувствуй. Это нормально — плакать после секса. Особенно после такого. Это называется «post-coital tristesse». Печаль после соития. Французы придумали. Они вообще много чего придумали про грусть.       Чонгук тихо рассмеялся сквозь слёзы.       — Ты сейчас серьёзно цитируешь французских философов после того, как мы только что занимались любовью в ржавом трейлере, используя оливковое масло в качестве смазки?       — А что, есть более подходящее время? — Тэхён пожал плечами. — По-моему, самое то. Секс и экзистенциализм — они, знаешь ли, хорошо сочетаются. И то, и другое — про поиск смысла в абсурдном мире.       — Ты невыносим, — пробормотал Чонгук, но прижался к нему ещё крепче.       — Знаю, — Тэхён поцеловал его в макушку. — Но ты всё равно со мной. Значит, тебе нравится.       Они лежали молча, слушая, как за тонкими стенами трейлера завывает ветер, как стрекочут цикады, как где-то вдалеке кричит ночная птица. Мир за пределами их убежища был полон опасностей и неопределённости. Но здесь, в этом крошечном пространстве, освещённом керосиновой лампой, они были в безопасности. В безопасности друг в друге.       — Тэхён, — позвал Чонгук через какое-то время.       — М?       — Спасибо тебе. За то, что ты... такой. Что не смеёшься надо мной. Что не делаешь из этого... представление. Что просто... есть.       — Это ты меня благодаришь? — Тэхён усмехнулся. — Это я должен тебя благодарить. За то, что доверился. За то, что позволил быть с тобой. За то, что... напомнил мне, каково это — чувствовать.       Чонгук поднял голову и посмотрел на него. В его глазах, всё ещё влажных, отражался свет лампы.       — Мы странные, да? — спросил он.       — Очень, — согласился Тэхён. — Но, знаешь, что я понял за свою жизнь? Самые странные люди — обычно самые настоящие. Потому что они не пытаются быть кем-то другим. Они просто... есть. Как мы.       — Как мы, — эхом повторил Чонгук.       Он снова опустил голову на грудь Тэхёна и закрыл глаза. Через несколько минут его дыхание стало ровным, глубоким. Тэхён лежал, обнимая его, и смотрел в тёмный потолок трейлера. Завтра им предстояло решать проблемы. Завтра им предстояло сражаться с тенями прошлого и настоящего. Но сегодня... сегодня они просто были. Вместе. И этого было достаточно.       Где-то на грани сна, когда сознание уже начинало расплываться, Тэхён вдруг вспомнил слова, которые сказал ему когда-то давно старый сержант в учебке: «Сынок, единственное, ради чего стоит жить, — это моменты, когда ты забываешь, что умрёшь. Всё остальное — просто ожидание».       Что ж, подумал он, проваливаясь в сон, сегодня у него был именно такой момент. И за него он был благодарен. Чёртовски благодарен.       С этими мыслями он заснул, прижимая к себе Чонгука — тёплого, живого, настоящего. А снаружи, над бескрайней пустыней, медленно гасли звёзды, уступая место новому дню. Дню, который принесёт новые испытания. Но это будет завтра.       А сегодня... сегодня у них была эта ночь.