Контейнер №17

Артём.

Внутренний телефон навязчиво дребезжит, я переворачиваюсь на бок и неохотно сползаю с койки. Так же неохотно снимаю трубку. — Спишь? — Мм? — пытаюсь разлепить глаза и вообще понять, кто я. После обрывочного сна это задача не из лёгких. — Поднимись на палубу к отдаче, — сухой голос Никиты наконец приводит меня в чувства. А, да, я — Артём, третий помощник капитана на этом судне, вспомнил. Уже что-то. Я резко дёргаюсь, почти путаюсь в телефонном шнуре и пялюсь на часы. Ну да, надо быть наивным дураком, чтобы довериться словам старпома и решить, что он реально позволит мне нихрена не делать вплоть до самой вахты. Хочется начать спорить, но смысла в этом примерно ноль — Никитины решения на судне оспариваются только капитаном. — Сейчас буду, — тяжело вздыхаю и кладу трубку. Выхожу из каюты и, забивая на внешний вид, в помятой одежде, в которой спал, просто напялив сверху рабочую куртку, тащусь на палубу. Небо такое же серое, каким было на нашем свидании. Вот только тогда это не имело значения, а сейчас совершенно не прибавляет ни настроения, ни мотивации работать. Ветер бьёт в лицо, выдувая остатки сна и всю дурь из башки. По корпусу судна расходится низкая вибрация работающего двигателя. Я оглядываюсь, замечаю боцмана у носа с командой матросов и иду к ним. Уже работают — один у барабана, второй страхует. Гриша раздаёт команды. — Здрасьте, — подхожу ближе, здороваюсь с боцманом. Странно звать человека «Гриша» и обращаться на «Вы». При том что он ко мне на «ты». — Забор покрасьте, — бурчит под нос, даже не оборачиваясь, и, не глядя, протягивает мне рацию. — Без тебя, конечно, не справимся. Грише не особо нравится, когда прихожу я, чтобы проконтролировать их работу, и у нас это взаимно. Но, по крайней мере, сегодня он не хамит открыто. Наверное, тоже неплохо отдохнул. Я проверяю рацию, та в ответ негромко трещит. Поднимаю взгляд наверх, на мостик, немного щурюсь, чтобы разглядеть силуэт Никиты, и отворачиваюсь. Не хочу создавать лишний повод подколоть, что смотрел на него. Или наоборот — для очередной нудной лекции, что не работал нормально. Теперь ещё сложнее понять, как мы будем взаимодействовать, выполняя должностные обязанности. Надеюсь, что нормально, но можно даже не надеяться. — Корма, ослабить шпринг, — рация в руке оживает Никитиной командой. Это не мне, откликается Серёга: — Корма понял. Мои волосы настойчиво треплет ветер, а я жду, когда Никита начнёт трепать нервы. — Нос, как готовность? — его голос из рации звучит требовательно — нужно дать немедленный ответ. Чуть задерживаюсь, но сразу собираюсь. Кидаю взгляд на матросов, занявших позиции, вскользь осматриваю швартовы и натяжение, затем отчитываюсь: — Нос готов. Поворачиваюсь к боцману: — Готовы? Тот кивает, от Никиты прилетает короткое: «Ослабляем», и я дублирую команду. Один из матросов тут же начинает травить канат. — Плавнее, не рви… давай… держи, держи… — внимательно слежу за натяжением, швартов натужно поскрипывает. — Стоп, придержи. Канат дёргается и замирает под нагрузкой, я смотрю, как ложится. Выглядит нормально. Ничего не говорю, просто махаю, типа давай дальше. — Нос, к отдаче готовность, — Никитин голос опять скрипит в рации. Я бегло оглядываюсь, проверяю витки и положение швартов на кнехтах. Оцениваю итоговое натяжение — наверное ок… или перетянуто? Кошусь на Гришу, тот не вмешивается. Значит, пока всё идёт хорошо. Сглатываю неловкое чувство — это я должен их контролировать, а не ориентироваться по лицу боцмана. — Нос к отдаче готов, — докладываю Никите и следом боцману: — К отдаче приготовиться. Матросы перехватывают канат, боцман даёт им знак, а я стою рядом и… ну вроде как контролирую. — Нос, отдаём, — слышу команду. Я коротко киваю Грише, он машет матросам. Те быстро скидывают последние витки, швартов с натужным шелестом уходит с кнехта. — Нос отдан, — докладываю, наблюдая, как конец каната ползёт по воде. Вибрация под ногами усиливается, судно едва заметно вздрагивает и медленно начинает отходить от причала. В рации трещит Серёгин голос: — Корма к отдаче готов. — Принял, — слышу Никитин голос и представляю, как он удовлетворённо кивает. — Нос остаёмся. Я, конечно, остаюсь, но подхожу ближе к борту и смотрю, как между причалом и судном плавно растёт полоска серой воды. Активная часть завершена, однако от Никиты никогда не услышишь: «Всё, молодцы, отдыхайте». Скорее «Расслабитесь, когда я скажу». Вот я и жду, когда он скажет. Рация ещё несколько раз оживает короткими командами: Никита запрашивает подтверждение у кормы, Серёга охотно подтверждает. Судно мягко разворачивает корпус, расстояние от причала продолжает расти, и наконец я слышу: — Нос свободен. Третий — на мостик. Молча отдаю Грише рацию и ухожу, куда было сказано.

***

— Рано докладываешь. Ты вообще смотрел, чё они делают, или спал стоя? Никите никогда не угодишь: то рано, то поздно, то не переспрашивай команды, то переспроси, если не понял. Хочется узнать — он сам вообще работает или с секундомером надо мной стоит, но лучше не надо. За такие вопросы и отхватить можно. — Чего рано-то? — Ты схера ли нос отдал, когда швартов ещё не ушёл нормально? — Да ушёл он, — вздыхаю с пониманием, что ничего хорошего сейчас не услышу. — А если бы его поджало? Или под корпус потащило? Ты докладываешь, когда операция закончилась, а не когда тебе так показалось. Никита смотрит, вскинув брови и скрестив руки на груди. Ясно, я на экзамене. — После отдачи швартова контролирующий офицер обязан убедиться в полном освобождении конца и отсутствии риска его попадания под корпус или винт судна, — отвожу глаза в сторону и чуть тише добавляю: — В общем, типа чтобы чисто ушло. — Вот именно. А ты… — Никит, — к Никите со спины подходит капитан и кладёт ему руку на плечо. Честно говоря, пока выслушивал нотации, я даже не заметил, что кроме нас на мостике Павел Валерьевич, лоцман и рулевой. — Ну поторопился он, чего ты сразу? — без понятия, как капитан это делает, но Никита всё-таки затыкается. Хотя недовольство своё демонстрирует очень наглядно — резко дёргает плечом, скидывая чужую ладонь, полностью наплевав на то, что она вообще-то капитанская, и шипит на меня: — Пошли, по задачам на вахту обсудим, — тычет рацией в сторону диванчика. — Вы же уже закончили? — следом обращается к Павлу Валерьевичу и лоцману. Капитан кивает, и, негромко переговариваясь по-английски, они с лоцманом покидают мостик. — Корма, лоцманский трап приготовьте, — Никита бросает в рацию и отходит к приборам. Я растерянно следую за ним. Судно уже ровнее держит ход, рулевой не обращает на нас внимания — занят своей работой. Никита пару секунд молча сверлит взглядом море через стекло, затем косится на меня. — Так, слушай сюда. Он ногтём проводит по панели и кивает мне на диван. Пока я послушно сажусь, Никита сгребает со штурманского стола журнал, пару распечаток и карандаш, после чего подходит и падает рядом. — Через полчаса снимешь отметку и занесёшь в журнал, — Никита раскрывает одну из распечаток и быстро проводит карандашом по карте. — Курс вот этот держим, если начнёт уводить — смотришь по ветру и течению. Понял? Я киваю и чуть наклоняюсь ближе, пытаясь разглядеть его каракули. — Если ветер изменится, сразу мне звони, не жди, — он коротко стучит карандашом по краю листа, а я про себя добавляю «у моря погоды» и почему-то улыбаюсь. — Хорошо, — отставить улыбку, а то доебётся. Ну а вообще Никиту я на помощь звать умею лучше всех на этом судне, так что справлюсь. — По трафику внимательнее сегодня, — он смотрит прямо на меня и перекатывает карандаш в другую руку: — У порта как обычно куча долбоёбов на рыбаках крутится. Особенно справа по борту, хер знает, чё им так под контейнеровоз прыгнуть хочется. Рулевой негромко повторяет курс, Никита автоматически подтверждает, даже не повернув головы, и продолжает давать указания: — Дальше. После вахты, как качка начнётся — пройдёшь левый борт и глянешь лэшинги на втором ярусе. После дозагрузки на волне может просесть. Я вздрагиваю, когда Никита чуть придвигается и касается моего колена своим. Ни голос, ни тон его при этом совершенно не меняются. Он ничего не комментирует, только перекладывает журнал себе на бедро и говорит следом: — И журнал нормально веди, умоляю. Я после тебя полчаса пытаюсь понять, это цифры или ты ручку расписывал. Его ладонь мягко опускается мне на колено так естественно, будто это тоже относится к должностным обязанностям старпома. Я испуганно кошусь на рулевого, но тот просто смотрит вперёд. Пальцы медленно поглаживают коленную чашечку и скользят чуть выше, пока сам Никита невозмутимо тыкает карандашом в распечатку: — Вот здесь полное время сверок на твою вахту. Не проеби. И, когда Серёга придёт, не забудь ему по обстановке передать. Понял? Я сдавленно киваю и кошусь на Никитину ладонь, которая нагло закралась выше и теперь бессовестно массирует внутреннюю сторону моего бедра. Вообще-то приятно, но… — Вопросы есть? — он вскидывает бровь. Я снова таращусь на рулевого. У матросов нет вопросов, но у одного третьего помощника капитана их целая масса. — Ты чё делаешь? — шикаю, но по факту даже не пытаюсь хоть как-то прервать действие. Блин, честно, я бы сейчас вообще Никите на коленки уселся. И шею руками обхватил. Но увы. — Ну я соврал, когда сказал, что на работе к тебе особого отношения не будет, — уголок его рта едва заметно дёргается. Мой мужчина такой романтичный — сначала наорёт, потом приголубит. Укачаться можно. — Я так и понял, — бормочу, стараясь без дрожи в голосе, хотя от его руки по телу расходится совершенно нерабочее тепло. Никита тихо хмыкает и наконец убирает ладонь. Захлопывает журнал и вместе с бумажками вручает его мне. Пару секунд мы молча смотрим друг на друга, на фоне только море, двигатель и рулевой, снова повторяющий курс. — Ладно, — Никита поднимается с дивана. — Я уже никакой, походу реально надо поспать. Надеюсь, ты тут не угробишь судно. — А если угроблю? В уголках голубых глаз появляются смешливые морщинки. Никита наклоняется к моему уху и шепчет: — Если угробишь — отработаешь. Хочу растечься лужицей от того, насколько горячо прозвучало это его «отработаешь». А ещё хочу чем-то ответить (или угробить судно и отработать?), но Никита уже выпрямляется и делает пару шагов к выходу. — И Тём, — останавливается у самой двери. — Мм? — с лёгким волнением скребу ногтём корешок журнала. — Если что-то непонятно — не бойся меня разбудить, лучше позвони. — Понял. Никита удовлетворённо кивает и покидает мостик, а я остаюсь, надеясь, что звонить не придётся. Его синяки под глазами темнее воды за бортом.

***

Вчера с Никитой больше увидеться не получилось. После вахты я не стал ломиться к нему в каюту, думаю, он спал. Конечно, хотелось забраться под одеялко, лечь под бочок и уткнуться в лопатки, но у нас тут не свадебное путешествие. И всё же утром я просыпаюсь довольный — настала моя очередь сменять Никиту. Клянусь, я ещё никогда не был так сильно рад утренним вахтам, как последние двое суток. По привычке тянусь к тумбочке за очками, но, только взяв их в руки, слышу, как одна из дужек падает на пол. Точно, сломались же, но я ни о чём не жалею. Кручу оправу в пальцах, тихо хмыкаю и убираю поглубже в выдвижной ящик. Вообще, конечно, стоило брать с собой запасные, но не страшно, до дома осталась ерунда, там уже куплю новые. По-быстрому привожу себя в порядок и иду сначала в камбуз — перехватить что-то для себя и утащить блины с мясом. Погода чудесная — на небе ни облачка, ни тучки, ничего, ветер совсем небольшой — по ощущениям метра два в секунду. И это значит, что судно сейчас на автопилоте, а Никита на мостике один. Выбрав себе сосиски с яичницей, я поднимаюсь в надстройку. Вхожу тихо, стараюсь не греметь дверью. Приборы мягко светятся зелёным и оранжевым, а Никита с кружкой кофе в руке сидит у консоли, поджав ногу под себя. Я хоть и почти без шума, но он оборачивается. Волосы красиво лежат волнами, а сам весь такой домашний — стянул ботинки, укутался в огромный худи с потрескавшимся принтом, щурится на меня. — Доброе, — подбираюсь к столу и опускаю туда поднос. Начинаю возиться с кофе для себя и слышу, как Никита встаёт. Он подходит ко мне со спины и мягко обнимает сзади, а я понимаю, насколько соскучился по его рукам всего за вечер и одну ночь. Глупо, но факт. — Доброе утро, Солнышко, — Никита шепчет, губами касаясь моей макушки. Из нас двоих он больше похож на солнышко со своими рыжеватыми волосами и крошечными веснушками. Но теперь солнышко я, потому что дело не во внешности. Когда заканчиваю с мешаниной из сахара и растворимого кофе, а чайник включается на разогрев, Никита разворачивает меня к себе. Бережно тянет за талию, прижимая ближе. Я утыкаюсь носом ему в шею и шумно вдыхаю смесь дома и синего Винстона. — Сейчас, дай минуту, — он бормочет мне в волосы и никуда не отпускает, ладонями водя по спине. Минута на то, чтобы включить режим старпома, пошла. Тоже не хочу, чтобы она заканчивалась. — Так, — он всё-таки отстраняется, потирает глаза и кивает на приборы. — Смотри. Мы вместе подходим к панели, наши плечи касаются друг друга. — Ночь была тихая, трафик пустой, — Никита коротко кивает в сторону окна справа, через которое уже виднеются очертания другого судна. — Вон тот балкер разойдётся нормально, CPA хороший. Его пальцы вместе с моим взглядом смещаются к электронной карте — Никита увеличивает участок маршрута и проводит по нему двумя касаниями, а я честно-честно пытаюсь смотреть туда, куда он показывает, а не на руки. — Курс не меняли, автопилот держит ровно, — он быстро пролистывает данные прогноза. — Ветер почти стих, но к вечеру может раздуть, новый форкаст под утро пришёл. Блядь, какие же у него пальцы… Я ловлю себя на мысли, что всегда, ещё с первого рейса пялился на его руки — залипал, как он закатывал рукава перед швартовкой, открывая выступающие вены с россыпью веснушек, как постукивал костяшками по столу, когда нервничал, как длинными пальцами листал документы, что-то печатал или задумчиво крутил ручку. — Следующая сверка через сорок минут, — Никита выпрямляется и отодвигает чуть в сторону кружку, которую он беззаботно оставил на панели, чтобы меня обнять, и открывает журнал. Своими охуенно красивыми, узловатыми пальцами торопливо перебирает страницы и, найдя нужную, тычет в записи. — Потом ещё одна уже ближе к смене курса. Если что-то покажется странным — обязательно звони. Как же он любит это своё «обязательно звони», «сразу набирай», «я на связи». Думаю, Никита спит в обнимку с рацией, калачиком свернувшись у внутреннего телефона в собственной каюте, и ловит стояки каждый раз, когда кто-то дёргает его по работе. И, скорее всего, в этом «звони» нет никакого подтекста — просто маниакальная увлечённость работой и патологическое желание контролировать всё, что движется. А я бы позвонил с чем-то вроде: «Товарищ старший помощник, поднимитесь на мостик, срочно требуется ручное управление, рулевого звать не нужно». Фу, как пошло, но у меня явно наблюдается несанкционированный подъём флага при мыслях о Никите и в присутствии Никиты. Особенно в его присутствии. Закончив передачу вахты, Никита быстро оглядывается на дверь, а потом нежно мажет губами мой висок. Я аккуратно беру его прохладную руку и веду к дивану, сам отвлекаюсь на кофе. — Прости, не смогу долго с тобой сидеть, — он усаживается вместе с кружкой и тянется за блинчиком. — Нужно кое-что проверить, а потом отдохну немного. — Ну вчера ты вообще уснул, так что я не обижаюсь, — усмехаюсь, наливаю мерзкую жижу с привкусом рейсовой тоски и устраиваюсь рядом. — Ещё бы обижался. Кто, по-твоему, из меня за ночь все силы вытянул? — Никита беззлобно фыркает, а я улыбаюсь в кружку. Некоторое время молчим — я ковыряю яичницу, Никита жуёт блины. И на секунду кажется, будто мы не на корабле посреди Северного моря, а дома на кухне, как нормальные люди — мирно завтракаем вместе. Вот щас я допью кофе, его поцелую и уйду на работу. В груди становится уютно. И страшно одновременно. — Ну всё, — Никита отставляет опустевшую кружку и наклоняется головой ко мне, — Вахту принял? — шепчет, обдавая теплом щёку. — Ага, — машинально кидаю взгляд на приборы. — Тогда работай, — короткий поцелуй в щёку, и Никита встаёт, чтобы оставить меня одного.

***

Вахта проходит спокойно — иначе не может быть в открытой воде при ясном небе и стабильном ветре. Северное море не всегда приветливо, но летом в антициклональную погоду часто покрывается лишь лёгкой зыбью. Серёга заваливается на мостик за десять минут до пересменки. Передаю ему обстановку, прогноз, время следующей сверки — стандартно, короче. Потом мы по привычке пьём вместе кофе, от которого тянет блевать. Скучаю по дому, скучаю по нормальному кофе и не понимаю, как люди ходят в море по полгода. Все мои контракты были максимум месяца на три, включая кадетские, и каждый раз под конец меня окончательно накрывало тоской. Сейчас Никита, конечно, очень скрашивает жизнь, хочу скорей в его объятия, но от тянущего в грудине чувства так просто не избавиться. Нет, мне правда нравится работать в море, однако невозможность спуститься на берег порой невыносимо давит сильнее дотошного старпома. Хроническая нехватка суши, смешанная с острым желанием перестать быть частью торгового флота. От разговора с Серёгой ни о чём конкретном, мыслей в голове типа «заебало всё, хочу тишины, нормальный матрас и к Никите» и наслаждения нихрена не бодрящим три в одном меня отвлекают быстрые, злые шаги, которые можно различить даже сквозь гул двигателей. А потом с грохотом распахивается дверь. — Вахту передал? — Никита бросает с порога, и у него такое лицо, будто он меня только что уличил на попытке утопить судно. — Ну… да, — я автоматически выпрямляюсь и даже встаю. — Тогда живо за мной. И сразу разворачивается, выметаясь обратно. Я даже не успеваю кинуть обречённым взглядом в Серёгу, но чувствую на себе сочувственный его. — Что случилось-то? — осторожно спрашиваю уже в спину Никите, стараясь не отставать. — Сейчас покажу, что случилось. Бля. Внутри просыпается древний животный ужас всех младших помощников перед разъярённым старпомом. Или это не у всех так? — Опять накосячил? — мы проносимся мимо смолящего у борта Гриши. Класс, не хватало ещё и этого. Боцман каждый раз получает странное удовольствие, когда Никита меня кошмарит. — Ага, — Никита резко тормозит, а я почти натыкаюсь на его лопатки. Гриша сразу оживляется, даже сигарету из угла рта вытаскивает. — Чё на этот раз? — с ухмылкой смотрит на меня. — Да лэшинги он ночью «проверил», — Никита показывает пальцами кавычки и с раздражением косится на меня. — На втором ярусе талреп уже нахрен повело, а этот даже не почесался доложить. Всё у него нормально. Я стискиваю зубы. Бесит, что узнаю о своём косяке даже не лично, и теперь стою с тупым ощущением, что меня показательно воспитывают перед всей палубой. А вообще, когда я после двадцатки проходил, — всё реально выглядело нормально. Но даже если нет, зачем так реагировать, будто я контейнер от злости утопил, а не просто просмотрел просевший лэшинг? Боцман негромко присвистывает и качает головой: — Молодёжь… — Да не молодёжь, а заебал всё через жопу делать, — Никита морщится. — Я ему специально сказал после дозагрузки и качки проверить. Я поджимаю губы и отворачиваюсь к контейнерам. Молчу. Стою как мебель. Мысленно благодарю за прилюдную прожарку. Гриша довольно щурится и затягивается своей Явой (или что у него там), — прям видно, как мужику по кайфу перетирать со старпомом мои проёбы. Никита всё ещё смотрит на меня тяжёлым взглядом, потом коротко кивает вперёд: — Пошли. Следом спокойнее бросает Грише: — Своих подготовь пока. Сейчас посмотрим, что там, и будете талреп перетягивать. Боцман кивает, тушит окурок об подошву, и мы расходимся в разные стороны. Странно, что Гриша, который на флоте, наверное, дольше, чем Никита живёт, реально его слушает. Не снисходительно и не потому, что по уставу положено, а именно воспринимает как человека, за которым последнее слово. Со мной он обычно общается так, будто мальчик шёл, потерялся, случайно увязался за офицерским составом и теперь отдаёт команды. Никита нервно-быстро шагает между рядами контейнеров у левого борта, даже не проверяя, иду ли я следом. Иду, куда денусь. — Наверх, — сплёвывает слово, сворачивая к вертикальной лестнице. Он лезет первым, уверенно цепляясь ладонями за холодные перекладины. Я за ним и уже заранее чувствую себя идиотом. Добравшись до второго яруса, Никита резко останавливается и отходит в сторону, чтобы я увидел. — Ну? Сначала я не понимаю, куда смотреть, а потом замечаю: талреп реально увело. Один из лэшингов заметно просел, крепление стоит под странным углом, на металле свежие следы трения, такие, что даже краску содрало. — Ты как это вообще проверял? — Никита злобно косится на меня. Не знаю, как ответить. — Глазёнками своими красивыми похлопал и пошёл дальше? — Ночью так не было, — я уже сам не уверен в собственных словах, но молчать вечность с Никитой не выйдет. — Да мне похуй, было или не было, — он раздражённо перебивает. — Мои указания для тебя шутка какая-то, или ты прошёлся ради галочки? — Я проверял, — стараюсь на Никиту не смотреть, впиваясь, как он выразился, глазёнками в облупленную краску. — Хуёво проверял. Никита подходит ближе, берётся рукой за талреп и дёргает его так, что металл сухо лязгает. — Видишь? Его уже ведёт. Ещё немного — и крепление нормально работать перестанет. А дальше что? Контейнеры гулять начнут? — Не начнут. — Конечно не начнут, — он зло усмехается. — Потому что я это раньше тебя заметил. Мне хочется одновременно оправдаться, сбежать в свою каюту и дать Никите в морду за то, как он со мной разговаривает. Никита смотрит ещё пару секунд на меня, потом шумно втягивает воздух, видимо, пытаясь успокоиться. — Тём, ты либо головой начинай работать, либо нахер мне не рассказывай, что я давлю на тебя. Я не хочу потом стоять перед инспекцией, выдумывая объяснения проёбанному грузу только потому, что третий помощник не заметил проблему, которую было видно с двух метров даже слепому. Я ничего не отвечаю, уставившись куда-то мимо него, только сглатываю горечь. Внутри жжётся обидой и стыдом одновременно. Никита ведь по сути-то прав. Но, блин, мог бы и не устраивать мне разнос при боцмане. — Ладно, — его голос теряет раздражённые нотки. — Давай Гришу зови. Я киваю и первым иду к лестнице, Никита почти дышит мне в затылок. Мы шагаем обратно вдоль рядов, и я, с трудом набравшись смелости, уже открываю рот, чтобы спросить, насколько обязательно было так себя вести, но Никита вдруг резко хватает меня за локоть. Даже понять ничего не успеваю, как он загоняет меня в узкий проход и впечатывает спиной в прохладный металл. И сказать я тоже ничего не успеваю — Никита наклоняется и жадно вгрызается в мои губы. Ладонь сразу ложится на шею, накрывая кадык, вторая лезет под одежду и вжимается в талию, а внутри меня всё летит кувырком. Обида и злость выплёскиваются наружу ответным поцелуем взасос. Я хватаюсь за ворот, кажется, под пальцами даже нитки скрипят. Хочу целовать его так, чтобы не хватало воздуха, чтобы он нахер задохнулся под моим напором, не отлипая от губ. Потому что бесит, потому что мудак и потому, что заслужил. Но Никита сам себя спасает от смерти — отпускает руку с шеи и чуть отстраняется. — Заебал ты меня, Тём, — бормочет хрипло мне в рот. — Сам заебал… — скатываюсь пальцами к его боку и больно щипаю. Он тихо шипит, опять давит на шею и снова лезет языком в рот. Я целую в ответ ещё агрессивней — кусаюсь, давлюсь дыханием, буквально жру его губы. И сам не замечаю, как начинаю медленно плавиться под натиском идеальных пальцев — они блуждают по талии, ласкают живот, касаются резинки спортивных штанов. Мне так хотелось высказать всё, что думаю о его педагогических методах, а теперь просто жмусь ближе, маюсь, приподнимаясь на цыпочки, и всхлипываю ему в рот. Никита тоже роняет хриплые вздохи и толкается своим отчётливым стояком в мой. Потом всё-таки нехотя отлипает, ласкает мутным взглядом, затем отпускает меня. — Всё, давай. Иди за боцманом, пока он там не решил, что я тебя башкой об контейнер приложил.