Контейнер №17

Никита.

К ночи мы доходим до Финки, и обидно, что на берег толком не выбраться — выгрузка впопыхах и слишком короткое окно для отбытия. Максимум — могу отправить Тёмку купить ещё презервативов. Не то чтобы нам не хватит моих и его запасов — трахаемся мы сильно реже, чем хотелось бы — работа, бля. А просто, чтобы напомнить, что вообще-то я его пиздец хочу. Даже после всех косяков. Особенно после всех косяков. По факту Тёма — это профессиональный кошмар — ну как можно быть настолько милым, нежным, сексуальным, но при этом максимально раздражающим в плане работы? Иногда выбросить за борт его хочется. Конечно, я бы потом сам первый бегал по судну с криками «человек за бортом» и полез бы его вытаскивать, но чисто ради профилактики и чтобы хоть немного образумить — почему бы нет? Хотя хуйня идея — простынет ещё потом. Лучше просто вытрахать из него всю дурь с остатками раздолбайства на столе в своей каюте. Даже если кончит на карго-план или какой-нибудь лог — злиться не буду. К сожалению, из-за глаз и ушей вокруг, а также бесконечной работы, сношаться как кролики не получится. Очень несправедливо, учитывая, что Тёмка каким-то образом умудряется заводить меня нон-стоп. Сегодня он почему-то весь день ходил в воду опущенным, хотя вообще-то дело до высадки за борт посреди моря так и не дошло. Устал, думаю. Я ведь, как и всегда, гонял его с поручениями, а до дома осталась прям ерунда. Ерунда — не ерунда, но дел на судне всегда дохерища. Отправлял его проверять температуру в рефконтейнерах, провести ревизию в пэинтлокере, потом пройтись по противопожарке перед приходом. Дать пизды матросам за то, что оставили разводной ключ на корме прямо у лееров. Задач много, но Тёмка молодец — хорошо справлялся, пусть и работа обычная. Всё выполнял быстро, без лишних пререканий и даже журнал заполнял почти что разборчиво. После его ночного косяка с лэшингами — вообще мальчик-золото, а не третий помощник. Мой мальчик-золото. Очень хотелось запереться с ним в той кладовой, забить на ревизию краски и целовать до потери трудоспособности. Но это во мне говорил его парень, а не старпом. И всё равно, чё он тихий-то? Глазками в пол тупит, губы кусает, за обедом вон тоже молчаливый сидел. Я его отпустил после вахты, посчитав, что на швартовке справимся без него, а он и свалил, даже в щёку мне не ткнулся, хотя возможность была. После привычного постшвартовочного движа с кучей бумаг и нескончаемых взаимодействий с портовыми я аморально выжатая оболочка старпома. Не знаю, как скоро освобожусь, потому что дел ещё до пизды (надеюсь хотя бы не состариться здесь, у грузового компьютера), но знаю одно — окно появится, и я сразу к Тёмке. О чём и хочу ему сообщить, доставая телефон из заднего кармана. Смахиваю несколько уведомлений от приложений и сообщение сестры с вопросом про мои точные дату и время возвращения, и печатаю:

Солнышко, я зайду к тебе? |

Сообщение оказывается прочитанным почти тут же. Тёма набирает что-то в ответ, я не закрываю наш диалог и просто смотрю в экран, ожидая, судя по времени набора, целое сочинение (а я бы и не отказался от любовной поэмы, верю в Тёмкины силы). Но спустя минуту мне приходит лаконичное: | Да Сияю улыбкой, которую тут же гасит Вселенная, отчего-то скептически настроенная к моему счастью. — Никита! — доносится с грузовой палубы. — У нас на двадцать втором ряду терминальщики опять зависли! Поджимаю губы, убираю телефон в карман и разворачиваюсь на даже-похуй-чей голос обратно к грузовым операциям. Ничего страшного, как только появится хотя бы полчаса без очередного долбоёба, я всё-таки доберусь до своего мальчика.

***

Проходит почти полтора часа, прежде чем меня наконец перестают дёргать каждые пять минут. Вряд ли это надолго, но перерыв на съёбаться (поебаться?) обеспечить себе смогу. В узких коридорах надстройки в моменты разгрузки-дозагрузки пусто. Почти кайфово без постоянного шума и с мыслями о Тёмке. Правда, шею немного тянет, от массажа бы щас не отказался, интересно, он умеет? Даже если нет, пусть всё равно помнёт меня своими ручками. Хочу. Подхожу к его каюте и нетерпеливо стучу, жду секунд двадцать, но в ответ никаких признаков шевеления. Спит что ли? — Тём? — негромко зову под повторный ритмичный биток в дверь. Солнышко за стенкой оживает и чем-то шуршит, затем щёлкает замок. Дверь открывается ровно настолько, чтобы я увидел Артёма. Стоит, поджал губы, придерживает ручку, на лице ни намёка на «Я так соскучился, любимый». Окидывает меня пренебрежительным взглядом и отходит в сторону, пропуская внутрь. — Солнышко, что-то случилось? — спрашиваю уже в спину, Тёма захлопывает тихо бурчащий ноут и убирает его с койки. Я стягиваю пыльную после разгрузки рабочую куртку (будто, блядь, на своём горбу контейнеры таскал) и бросаю тряпку на спинку стула, а сам падаю рядом с Тёмкой на кровать. — Ты из-за чего-то дуешься? — придвигаюсь ближе, кладу руку на худую коленку. — Ни из-за чего. Ага, именно «ни из-за чего» ты щас стряхиваешь мою ладонь. Но я упорный — чуть нависаю сверху и тыкаюсь ему губами в волосы над виском. — Солнышко, — шепчу. — Не подлизывайся. Цокает языком, но меня не отпихивает — зелёный свет моим ладоням, которые тут же скользят к его талии. — А я не подлизываюсь. Конечно подлизываюсь, а как ещё получить подробности обидок от этого надувшегося чуда? — Ну? — шёпотом по волосам подгоняю к ответу. — Ты весь день на меня орал, — тихо отвечает и уводит взгляд в сторону. — Я не орал, — хмурюсь. — А при боцмане что было? — Про лэшинги? — машинально заползаю Тёмке под футболку и поглаживаю кожу большим пальцем, но он тут же перехватывает моё запястье и раздражённо скидывает руку. Ого, реально злится. — Ну ты накосячил, я указал на косяк. Или мне надо было молча пойти и за тобой переделать? — непонимающе кошусь на него, руку пока в целях безопасности не возвращаю — злющее Солнышко откусит ещё. — Дело не в том, что указал на косяк, а как! Тёма резко поворачивает голову, волосы падают на глаза. — И как же? — Считаешь, что ок делать это при Грише? — Не вижу проблемы, Гриша и не такое слышал, я его самого через день хуями крою. — Мне похуй, как ты лично с ним общаешься, — нихера себе как огрызается. — Но ты мог хотя бы не озвучивать всем подряд, где именно я проебался. — Слушай, я реально не понимаю, в чём проблема, — говорю спокойно и осторожно возвращаю ладонь Тёмке на бок. В этот раз он не дёргается и отпихнуть не пытается, просто остаётся напряжённо сидеть и смотреть прямо перед собой. — Гриша спросил, я ответил и предупредил про работу. Всё. Никакого подтекста, унижать тебя даже в мыслях не было. — Ещё лучше, ты унижаешь меня даже не специально, — Солнышко криво усмехается. — Класс, Никит. — Да никто тебя не унижал. — Ну да. А можно просто не делать из меня дебила перед всей палубой? Уже не смешно, и я начинаю раздражаться. — А я и не делал, ты сам проморгал и теперь возмущаешься, что я об этом сказал. — Повторяю — я не возмущаюсь от того, что ты сказал! — Тёма резко разворачивается ко мне всем корпусом, а я автоматически крепче сжимаю его талию. Он такой нахмуренный, злющий и ужасно прекрасный в своей обиде. А ещё коленом упирается мне в бедро. — Я возмущаюсь тем, как ты это делаешь, — добавляет жёстче. — Будто я полный долбоёб. — Ну иногда ты правда создаёшь такое впечатление, — не могу сдержаться с усмешкой. — Никита! — Что «Никита»? — устало качаю головой, объясняю с едва скрываемым раздражением: — Тём, это работа. Я не могу гладить тебя по голове после каждого проёба и говорить: «Ничего страшного, Солнышко». Особенно если речь про крепление груза. — А я и не прошу меня гладить! — Тогда чего ты хочешь? Он шумно втягивает носом воздух, прикусывает губу и отворачивается. Раздражение внутри меня утихает, а рука живет своей жизнью, поглаживая Тёмину поясницу. — Не знаю… — он бурчит, немного подумав и ничего не надумав. — Чтобы ты хоть иногда разговаривал со мной нормально на работе. Я собираюсь начать важную лекцию про ответственность, про возможные проблемы с грузом, как нас в рот выебет инспекция, если обнаружит нарушения и про то, что у меня тут вообще-то не группа психологической поддержки третьих помощников, пострадавших от доставучих старпомов, но вместо этого говорю: — Но потом же всё нормально было. Ты больше не косячил, я не ругался. — Ты это называешь «не ругался»? Я вопросительно изгибаю бровь, а Тёма поворачивает голову и смотрит так выразительно, что мне становится слегка не по себе. — Мне по каждой твоей задаче пройтись? — спрашивает с подозрительным спокойствием. — Окей. А теперь уже страшно. Но не типа страшно-страшно, как в те секунды, когда контейнер после снятия твистлоков стрёмно дёргается на кране, и все дружно делают вид, что вообще не зассали. И даже не как когда Серёга будит в час ночи со словами: «Чиф, тут небольшая проблемка, только не психуй», а по факту там автопилот отказал. Скорее страшно-интересно, какую хуйню щас Артёмка начнёт мне впаривать. — Я тебе говорю: «Рефы проверил», а ты мне десять минут рассказываешь про дефрост и температуру обратки. Не понял доёба. — Потому что это важно, — морщусь. — А я говорил, что не важно?! Не говорил, но я не хочу давать фору на «додумать» не в ту сторону, в которую нужно. Тема продолжает свои невнятные претензии: — Дальше. Я считал краску, помнишь, что было после этого? — Ну да, я принял работу, сказал, что всё в порядке. — «Чё так долго?», «Почему банки неровно стоят?», «А растворителя чего так мало осталось?», «Хули полка в подтёках?», и ещё штук двадцать вопросов, на которые у меня был ровно один ответ — «а я ебу?». И где среди них затесалось твоё «Всё в порядке» — без понятия. Ну, может, так и не сказал, но я же вышел из кладовой и не заставил переделывать — значит задача выполнена, а работа устроила. — А когда я собирался дойти до матросов разбираться с ключом, помнишь, что ты выдал? Блядь, да не запоминаю я каждое своё слово, я, конечно, охуенный, но не настолько, чтобы потом сам себя цитировать. — Ну? — а вот то, что Тёмка запоминает мои фразы — это уже мило. — Типа я когда матросам задачи ставлю, выгляжу, будто сам у них разрешения спрашиваю. Успеваю вовремя проглотить смешок, пока Солнышко не надулся ещё сильнее. — Но благодаря этому ты справился лучше, чем я ожидал, — отчаянно пытаюсь говорить ровно, но улыбка самовольно растягивает губы. Бля, да я же почти кончил, когда он при мне схватил рупор и прогрохотал на всю палубу: «Кто оставил инструмент у лееров?! Уберите». А потом ещё выследил по камерам виновника и пошёл давать пизды лично. Неожиданно. И неожиданно заводит. Не выкупаю, в чём претензия. — Я бы и без этого справился, — Тёмка недовольно бубнит, но решает не продолжать спорить в этом случае. Вряд ли без моего пинка у него бы вышло так красноречиво поставить матросов на место — сам в курсе. — А с противопожаркой-то что? — решаю занять паузу, пусть уж договаривает. — Я тогда сто процентов ничего не сказал. Тёма сунул мне отчет, когда я летел на мостик из-за внезапного сближения с какими-то уебанами на танкере теневого флота, и, глянув одним глазком, я ответил что-то типа… — «Очень информативно, Тём», — Солнышко кривит губами и забавно морщит своим хорошеньким носиком. — Что? — смаргиваю все непонятки. — А, ну да, и что не так? — Может, твоё лицо или интонация? Я потом час гадал к чему этот сарказм и где я опять облажался. — Но там не было сарказма… Тёма в ответ просто недовольно угукает и отворачивается от меня. — Тём, — осторожно тяну его обратно за локоть. — Я правда не пытался тебя унизить. — Но унизил, — очаровательно дует губы. — Ладно, — выдыхаю и тычусь лбом в Тёмкино плечо. — Ладно, возможно, с Гришей я перегнул. — Возможно? — Солнышко звучит с каплей возмущения. Типа с остатками, основное он на меня вылил. — Всё, хорошо, перегнул, — сдаюсь, поднимая глаза смотрю на него, упираясь подбородком в то же плечо. — Доволен? — Нет. Такой вредный и упрямый. Но это мило, если не касается работы. Да и если касается. Я продолжаю пытаться разжалобить Тёму взглядом. Вообще-то это искреннее раскаяние — не знал, что он остро реагирует на мои слова. Солнышко молчит, глазки не отводит, а потом, наконец, оттаивает: — Мне не нравится как ты со мной — сначала унижаешь, а потом зажимаешь у контейнеров. Продолжает трогательно дуть губки, а я думаю, как реально хотел зажать его у контейнеров. И совсем не так невинно, как это произошло. Думаю и тут же роняю ему в ухо свою фантазию, выпрямляясь и наваливаясь всем телом: — Я ведь хотел тебя развернуть лицом к стеночке, не давая сдвинуться ни на сантиметр, — шепчу с ухмылкой. — Стянуть штаны с трусами… Тёмка с охуевшим от внезапной смены темы лицом пытается меня отпихнуть, но быстро сдается, когда я почти невесомо обхватываю губами мочку и тут же её выпускаю. — …Коснуться твоей дырочки. Я бы сначала мягко обвёл пальцами вокруг, а потом… — облизываюсь сам, облизываю Тёмину кромку уха. — Потом опустился на колени, раздвинул половинки задницы и провёл бы там языком. Блядь, у меня в штанах твердеет от одной мысли. Жаль, что всё сказанное останется между нами только словами. По палубе вечно кто-то шатается, шумит, бегает, чем-то гремит, по углам растыканы камеры — мне повезло, что вообще удалось украсть поцелуй и не спалиться. — Боже, Тём, ты не представляешь, как я хочу вылизать тебя всего… Заканчиваю с жаркой речью, от которой Тёма, кажется, поплыл практически мгновенно, и спускаюсь от его уха рваной линией к ключице. Растягивая ворот, жадно обгладываю кость и ползу ниже, телом и пальцами впиваясь в нежную кожу под футболкой. Тёма рвано выдыхает мне в волосы и инстинктивно подаётся ближе. А потом я резко перехватываю его под поясницу и заваливаю нас назад. Матрас мягко пружинит под Тёмкиной спиной, я выпрямляюсь и тут же подтаскиваю его ближе за бёдра, не давая опомниться, и устраиваюсь между разведённых ног. Сдираю штаны вместе с бельём до колен, его стройные ноги чуть дёргаются, когда я подхватываю их под коленями и закидываю себе на плечи. Теперь Тёма лежит только на лопатках и смотрит на меня совершенно мутными глазами. Сначала целую внутреннюю сторону бедра — на ощупь там просто нереально нежно. Короткие тёмные волоски щекочут губы, а я поднимаюсь выше. Языком медленно провожу по сгибу — там у Тёмы маленькая родинка, а кожа на вкус немного солоноватая и тонкая. Как и сам Тёмка — такой же тонкий, хоть ощутимо, но не слишком тяжёлый в моих руках. Хочу его. Хочу каждую секунду дарить ласку, чтобы таял, терялся в пространстве весь нереально разнеженный, всхлипывающий, когда я растягиваю ягодицы в стороны, чтобы приоткрыть дырочку. И полюбоваться. Она мило-сжатая, красивая и точно вкусная. А вот Тёмка нихрена не сжатый и не зажатый, но голову ляжками сжимает мне отчаянно сильно, все посторонние, сейчас лишние и мешающие звуки заглушает своими бёдрами. Его пальцы вцепляются в подушку, когда мой язык прикасается к сморщенным мышцам. С губ слетает тихий, судорожный вздох, когда я с нажимом провожу по рельефу. Правда вкусно. Настолько, что слюна вырабатывается с избытком, а в штанах встаёт окончательно. Боюсь кончить прям в них, не прикасаясь, — работать ведь ещё. Но мне плевать на всё и всех, когда Тёмка стонет чуточку громче и тут же испуганно зажимает костяшками рот. Плевать, когда он гнёт поясницу, доверчиво подставляясь под мой уверенный, жаждущий его ласкать изнутри язык. Я вставляю самый кончик и коротко обвожу мягкие стенки, мышцы мелко сжимаются, пульсация теплом расползается по моему языку. Тёмка стонет снова и мне становится плевать вдвойне. На контейнеры, на тупых терминальщиков, на корректировку карго-плана, которая меня ждёт через пару часов. Плевать вдвойне, даже если одним импульсивным риммингом я проебусь настолько, что после рейса придется махать с палубы бухущим вусмерть туристам под «Миллион алых роз» где-нибудь на подходе к Казани. Плевать, потому что Тёмка, больше не обиженный, теперь раскрепощённый, с пьяным блеском в глазах нетерпеливо дергает бёдрами, насаживаясь на мой язык. — Мм… глубже, — он сдавленно шепчет через костяшки, а я незамедлительно его слушаюсь. Ввожу язык настолько, насколько вообще возможно, пальцами впиваюсь в бёдра, фиксируя на месте и очень сожалею о выборе позы. Поэтому сразу её меняю — отпускаю своего мальчика, которому, вероятно, неудобно долго лежать в таком положении (да и у меня и без того охуевающая шея немного затекла), и сгибаю пополам, сам чуть сползая. Сначала ловлю его взгляд, удерживая на чуть дольше — абсолютно неадекватный и в расфокусе. А потом опять прилипаю губами между ягодиц и толкаюсь языком внутрь. Тёмка загнано дышит, когда я смещаю руку к его члену и медленно провожу пальцами по длине вниз. Крепко, но контролируемо сжимаю яйца под обжигающий уши рваный вдох. Потом спускаюсь ниже, с нажимом массирую промежность, стараясь найти точку, где касание будет сразу приятно отзываться внутри, и не прекращаю трахать языком. Тёма дёргается, заметно, как ему хочется толкаться в такт, но скрученная поза и мои руки не позволяют. Я большим пальцем давлю сверху на щель, растягиваю смазку по кругу. Неторопливо вывожу язык и проскальзываю им к яйцам, обвожу аккуратный шовчик и снова веду к ослабшей под настырными ласками дырочке. Сворачиваю ладонь вокруг его члена и делаю короткое движение вниз одновременно с тем, как вхожу языком. Пальцы второй руки намертво впиваются в его бёдра, пока я пытаюсь поймать слаженный ритм. Тёмка что-то невнятно скулит, и мне хочется ему ответить. Сказать, какой он охуенный, какой тесный и как я хочу скорее его трахнуть. Засадить глубже, чем способен язык, достать до простаты уже напрямую и чётко долбить туда, втрахивая в матрас под звонкие стоны. Тёмка заслуживает нежности, плавно перетекающей в зыбкую похоть, когда уже не занимаешься любовью, а грубо его ебёшь. Но я не могу всё это донести — язык застрял в заднице. Наверное, не подайся я в море, вполне мог бы пойти в дипломатию — лизать жопу я умею. Не часто таким занимаюсь, но определенно в этом хорош — Тёмкины всхлипы, перетекающие в неосторожные стоны, мелко подрагивающий член, яростно застывшие в простынях пальцы и «ещё-ещё» на репите и со скоростью быстрее, чем я ему дрочу, — лучшая оценка моему профессионализму. Никакой безосновательной самоуверенности — только факты на основе положительных отзывов. На самом деле об искусстве дипломатии я сейчас думаю исключительно затем, чтобы позорно не кончить в штаны. Не уверен, что после рабочих разборок и классного секса у меня останется время заскочить к себе в каюту и переодеться, а влезать в Тёмкин шмот — пиздец какой тупой способ спалиться. Его спортивки на мне наверняка превратятся в подстреленные брючки с манжетами где-то на уровне голени. Проще тогда сразу выйти на мостик и объявить экипажу по громкой связи, что я слегка нарушил субординацию в отношении третьего помощника, доведя того до оргазма. Так же громко и с выебонами, как сегодня Тёма рассказывал матросам, какие они долбоящеры (горжусь своим мальчиком). И-и, блядь, понимаю, что думать о том, на что уже словил сегодня стояк — так себе идея, когда и без того держишься с трудом и пачкаешь штаны через слой трусов. Но, к счастью, Тёма совершенно неожиданно, кривится от судорог и без предупреждения кончает себе на живот — настолько мощно, что сперма слегка мажет по подбородку и, естественно, попадает мне на пальцы. — Ещё… ещё, — продолжает шептать уже на автопилоте и выдохах. А я осторожно отпускаю его бёдра, помогая распрямиться в койке и, даже не вытерев руку, заваливаюсь рядом. Хочу продолжить, но нам обоим нужна пауза — Тёме хотя бы немного восстановить дыхание, мне — отойти от состояния, близкого к кончине. Не хочу только войти, и сразу всё — счастливая концовка у меня, открытая и с кучей вопросов у Тёмки. Тёма перестаёт рыбкой ловить воздух, а я придвигаюсь к нему вплотную и аккуратно поправляю влажные от пота и моих усилий прядки. — Никит, — он наконец в состоянии сказать что-то кроме «ещё». Невозможно приятно, когда это моё имя. — М? — мягко скольжу пальцем по его плечу. — Ты знаешь, что это нечестно? — поворачивает голову и с осуждением смотрит на меня. — Что именно? Что ты кончил, а я нет? — ухмыляюсь. — Придурок, — Солнышко щёлкает языком. — Ты вообще слышал, что я сказал? Нельзя меня отвлекать таким образом, я вообще-то говорил важные вещи. Я киваю и уже хочу задобрить поцелуем в макушку и обещанием постараться не комментировать каждое его действие, но мой открытый рот перебивает звонок. Морщусь и лезу в карман, уже морально готовясь к спешному побегу, потому что кто-то опять стопит работу или вылезла проблема, которую без меня не решить. Суки. Но на экране высвечивается Алиска. Буквально, потому что ей нахуя-то приспичило поставить фотку на свой контакт в моём телефоне. И он у меня теперь единственный с визуальным сопровождением. Тёма вопросительно вскидывает бровь на мобильник. — Сестра, — морщусь и уже хочу сбросить, потому что знаю — ничего важного не услышу. — Возьми, — однако он меня переубеждает одним словом, и я зажимаю зелёную иконку в углу, обречённо соглашаясь кивком. Солнышко ведь просит. — Да, — отвечаю вполголоса и сую руку Тёмке под спину, притягивая ближе за талию. Бля, телефон запачкал не успевшей высохнуть спермой. Тёма это замечает и ненадолго выскальзывает из объятий, чтобы вытащить влажные салфетки из прикроватной тумбочки. Вытирает себе живот и аккуратно мои пальцы, стараясь не отвлекать. Хотя это не так уж необходимо. Затем возвращает себе на жопку штаны, поправляет задранную футболку, после чего укладывается обратно и тут же липнет ко мне, утыкаясь носом куда-то под челюсть. Ладони невесомо поглаживают меня по груди, а я внутри ощущаю какую-то совершенно ебанутую нежность. — Надо же, ты соизволил взять трубку, — Алиса ворчит вместо приветствия. — Я уже собиралась жаловаться на тебя матери. Мда, человеку двадцать пять, за плечами дочь-двухлетка и бывший муж, но жалобы на старшего брата никуда не съебались. — И тебе привет, — чуть отстраняю мобилку, пытаясь прочистить горло и не звучать так хрипло, как уже получилось. — А что с голосом? — ну да, Алиску хер проведешь. — Заболел? — Угу, — решаю, что проще согласиться. Тёма тихо фыркает мне в шею, но я же почти не обманываю — реально заболел. Им. — Температуру хоть мерил? — Алиса моментально включает режим гиперопеки, будто она мамочка не только для своей малявки. — Не-а. — Господи, Никит, тебе пять лет? — ещё порция ворчания. Тёма рядышком мимолётными поцелуями поглаживает мне шею, я выдыхаю почти беззвучно и рефлекторно прижимаю его крепче к себе. — У вас там вообще есть градусник? Я отрицательно мычу и поглаживаю Тёмку по спинке. — А парацетамол какой-нибудь? Я сейчас про таблетки, если что, не про тебя, — сеструха довольно хихикает с собственной тупой сленговой шутки. По глухому смешку в яремную ямку я понимаю, что Солнышко слышит всё, что говорит Алиса. — Очень смешно, — хочется как-то прервать начало позорного допроса, но у меня нет идей. — Та-ак, Никит, в чём дело, признавайся, — а жаль, судя ебать какому заинтересованному по тону, ждать чего-то хорошего от сестрёнки не стоит. — В смысле? — В том самом, что с такими вопросами ты бы уже три раза сказал пойти мне нахуй и кинул бы трубку, — Алиса делает короткую паузу-вздох и спрашивает: — Ты где вообще? — В каюте, — допрос в самом разгаре и бесит, но вопрос лёгкий. — В какой? — этот уже сложнее. — А у меня их несколько? — Никит, признавайся давай. Тёмка поднимает лицо и смотрит на меня с таким счастливым выражением, на которое сложно не ответить взаимностью. — Алис, отъебись, — разговор-то надо поддерживать (точнее постараться свернуть). — Не-а, поздно пытаться вести себя, как обычно, — в ответ доносится глухой смешок. — И особенно просить отъебаться с тупой лыбой. — С чего ты… — Ты сейчас улыбаешься, я слышу. Она, кстати, тоже, уверен. Психопатка. И вообще — мои причины прозрачны и понятны, а ей нехер быть такой радостной. — Ты ебанулась? — О-о-о, ещё и смущаешься, — злорадно тянет. — Всё, Никит, пизда тебе, я уже не отстану. Да кто бы сомневался. С детства нихрена не изменилось — как тогда шаталась за мной хвостиком, так и сейчас — с радостью забралась бы на судно чисто, чтобы лично наблюдать, как я краснею из-за своего милого мальчика. — С кем ты? — сука, ну чё заладила. Ощущаю, как щёки начинают пылать. Надеюсь, визуально не видно, иначе ещё и Тёмка начнёт ржать. Но он замечает и сдавленно хрюкает мне в ключицу. Супер, сегодня все против меня. — Это тот самый мальчик с прошлого рейса? — голос Алисы становится стрёмно-восторженным и бесит. Судя по скрипящим звукам на том конце, она сползает по дивану, устраиваясь удобнее ради новой сплетни. А Тёма тоже ради неё перестаёт дышать и внимательнее вслушивается в слова. Он не Солнышко. Он любопытное чудовище. — Какой ещё «тот самый»? — вздыхаю, стараясь сделать вид, что разговор, свернувший не туда, меня не напрягает. — Не строй из себя идиота, — Алиска цокает языком. — Очевидно, ты не можешь притащить кого-то на корабль, а значит… — Это не корабль, а судно, — окей, да, я строю из себя идиота, странные ощущения. Но в чём я не прав? Только отбитые зовут судно кораблём, и моей сестре это определение очень подходит. — Ага, не уходи от темы. Так это он, да? Хочу выйти в море без спасательного жилета. Закатываю глаза к потолку и откидываю голову назад, а Тёма не упускает момента, чтобы мягко ткнуться губами мне в кадык, и в море уже не хочется. — Ты же про него говорил больше, чем про саму работу, — Алиска разгоняет то, что я бы вообще не хотел трогать. — Только плохое. Тёма недовольно, но слабо пихает меня в грудь, а я показываю ему язык. — Угу. Настолько «плохое», что я уже ждала, когда ты женишься. — Во-первых, «выйдешь замуж», а во-вторых, вообще-то в России… Так, блядь, Алис, отстань. Хочу, чтобы на меня ёбнулся контейнер с покрышками. Тёма немного ёрзает и, успокоившись, утыкается носиком мне в основание шеи, падение контейнера отменяется. — Как его зовут? — Алиса вкрадчиво интересуется. Судя по тону, она уже придумала концепт приглашений на свадьбу, и теперь нужны лишь полные данные. — Всё, пока, — реально пора заканчивать. — Никита! — возмущение из динамика так и прёт. — Потом познакомлю, и сама всё узнаешь, — бурчу быстрее, чем успеваю осознать, что вообще несу. Нет, верните контейнер. Понимаю, насколько проебался уже в следующую секунду, потому что Алиска на том конце победно орёт: — А-а-а! Охренеть! — выдаёт почти ультразвуком. — «Потом познакомлю»… Я сбрасываю звонок, спасая барабанные перепонки, которым и без того херово от постоянного гула двигателей. Надо было сразу так сделать, но я повёлся на Тёмкины уговоры. Даже не на уговоры — на одно слово. А виновник моих унижений и смотрит огромными счастливыми глазами, будто я сделал нечто невероятно романтичное. И улыбается так мягко, что теплеют не только щёки, но и в груди. Это уже приятней. — «Потом познакомлю»? — переспрашивает, явно смакуя оба слова. Вот бы уйти под днище вместе с якорной цепью. — Просто заткнись, — угрожающе щурюсь. Ну насколько это возможно, когда сгораешь от смущения. Тёма щурится в ответ, но с другим настроем. — Заткни, — невинно проводит указательным пальцем по моей груди. Да не вопрос. Я хмыкаю, переворачиваюсь с Тёмкой на спину, затаскивая его на себя, и с радостью выполняю просьбу одним из самых эффективных способов. Сразу глубоко, с языком и ладонями под недавно надетые штаны. Господи, я всё-таки пиздец как сильно влип в это лохматое чудовище.