Контейнер №17

Артём.

После того как за Никитой хлопает дверь, я остаюсь лежать на дурачка похожий дурацкой своей лыбой. Мы ещё немного повалялись вместе, потискались, потом позвонил Серёга, и Никите пришлось спешно свалить разбираться с очередной катастрофой местного масштаба. А я теперь прихожу в себя после… блин, всё-таки жаль, что до полноценного секса у нас сегодня не дошло, хотя язык у Никиты божественный. Немного шершавый, тёплый и настырный, что просто офигеть. У котов такие языки, и Никита сам как котик — ласковый и вредный. Правда, лучше не развивать эту мысль дальше в контексте того, что именно он этим своим «кошачьим» языком со мной делал. На самом деле я жутко стеснялся, там ведь щетина уже отросла. Но Никиту это совсем не смутило, он ничего не сказал, просто взял и вылизал. Римминг вообще не самая популярная штука, когда практикуешь разовые отношения. Ксеня меня никогда за такой выбор не осуждала, но частенько порывалась запихнуть в ванну с мирамистином. И всё равно самую малость обидно, что не можем марафон целый устроить, и приходится выкраивать минутки. А хочется нормально, чтобы никуда не бежать потом, натягивая штаны на ходу. Я слюнями давлюсь, как хочу взять у него за щеку. Даже толком потрогать не успел, но у Никиты член такой… красивый, ровный, тяжёлый на вид и прям сам и в ладонь, и в рот просится. Да и объездить Никиту хочется — не всё ему меня по койке вертеть. Ноги я, конечно, шикарно умею разводить, но с позой наездника это не сравнить. Вот бы самому прижать его к матрасу и наблюдать, как плывёт и мутнеет голубая радужка. Давно, правда, во мне не было прибора такого большого калибра, но Никита со своими стараниями явно заслуживает чего-то больше, чем я, обездвиженный, просто лежащий и кайфующий под ним. Даже в сексе он ведёт себя так, будто знает, как лучше и что со мной делать. И реально ведь знает, а ещё каким-то чудом миксует свои командирские замашки с ослепляющей нежностью, и я теку не только физически. Жаль, конечно, что Никита не умеет отчитывать меня понежнее. Хотя, может, когда рейс закончится, всё будет куда проще. От этой мысли почему-то становится тревожно, чувствую, будто слишком сильно размечтался. Быстро отпихиваю это ощущение в сторону и тянусь к телефону. Решаю рассказать Ксене про Никиту. Ну он ведь даже с сестрой обещал меня познакомить, а говорить обо мне не хотел не потому, что меня стеснялся. Просто Никита сам по себе… ну типа довольно закрытый. Однако со мной всё же расслабляется, по крайней мере так кажется. А мне из родственников знакомить особо не с кем. Только мама, но здесь сложнее. Сложно признаться человеку, который не одобряет каждый мой серьёзный выбор, пусть в жизни таких и было немного. Не хочу увидеть её осуждающий взгляд, направленный на Никиту. Зато есть Ксеня. И кто уж точно заслуживает первым узнать, что я бесповоротно влюбился, так это она. Мы ведь практически родственники — с параллельных горшков вместе. Она отвечает быстро, после первого гудка. — Приветик, — голос мягкий, но слышно, что радостный. — Что-то случилось, или ты соскучился? Так получается, что, когда я в море, мы редко созваниваемся. Чаще переписываемся, если связь позволяет. — Не случилось, — улыбаюсь сам себе, думая, что всё-таки случился Никита. — Просто захотелось поговорить. На фоне слышится шуршание одеяла и тихий зевок. На судне уже ночь, а в Саратове час плюсом, удачно, что Ксеня только укладывается спать. Не хотелось бы её будить влюблёнными глупостями. — Ничего себе. Что-то точно произошло. Надеюсь, не с кораблём и вы там не застряли на ремонте. — Ксеня звучит чуть обеспокоенно. — Хочу уже скорей увидеться. — Не с кораблём, а с судном, — поправляю автоматически и бросаю взгляд на дверь в каюту. — Но, наверное, что-то всё же случилось. Ксеня молчит в трубку, давая мне сказать, но я внезапно понимаю, что вообще не знаю, как это нормально выразить. — Я, кажется… ну… встречаюсь кое с кем, — выдавливаю через небольшую паузу. — С капитаном или старпомом? — Ксеня звучит спокойно и не пытается поддеть, но от этого менее неловко не становится. Что за любовный треугольник со мной в главной роли и столько кандидатов? — Господи, Ксень… — я прикрываю лицо ладонью, чувствуя, как щёки нагреваются. — Что? — она тихо смеётся. — Я же без осуждения спрашиваю. — Это звучит так, будто я на судне кастинг устроил. — Надеюсь, не порно-кастинг, — она давится смешком чуть погромче. — Ксеня! — Ну что-о? Ты вообще-то сам виноват. Капитан же прям краш был, ты так вдохновенно про него рассказывал, но даже имени ни разу не назвал. А про Никиту я подкасты по десять минут слушала. — Там было про то, как он надо мной издевался! — Хорошо, что Никита не присутствует при нашем разговоре, я бы, наверное, сознание потерял, не пережив этого позора. — Может быть, но ты буквально пересказывал ваши диалоги, — Ксеня хмыкает. — Не пересказывал! Ладно, пересказывал. — Ага, и постоянно его оправдывал, типа «Ну он просто ответственный и на самом деле нормальный». Хотя за пять минут до этого жаловался, что хочется его придушить. Ладно, оправдывал. И жаловался, блин, тоже. Я мысленно завываю и кутаюсь в одеяло с головой. — Иногда до сих пор хочется. — Но тебе ведь это нравится. Я глубже зарываюсь в синтепоновое убежище и вспоминаю Никитино лицо. Как он ворчит, как смотрит зло, почти не мигая, и как до побелевших ямок закусывает губу. А потом обнимает, кутает в свои потрясающие руки с извилистыми венами и шепчет: «Солнышко» так, что внутри всё замирает и переворачивается. — Угу, — тихо мычу. — Я рада за тебя, Тём, — становится тепло от Ксениной улыбки сквозь столько тысячи километров. — Он хороший, Ксень, — шепчу тоже улыбаясь. — Расскажешь? — Ну-у, — задумчиво начинаю: — Никита сложный. Он постоянно раздражается, часто бурчит, всех строит и работает как ненормальный. Кажется, что ему ничего ни от кого не нужно, кроме исполнения должностных обязанностей. — Делаю небольшую паузу и покусываю губу. — Но это не так. На самом деле он нежный и внимательный. Заботливый, мягкий, и иногда мы дурачимся, когда наедине. А ещё Никита надёжный. — Звучит хорошо. Мне приятно, что ты поделился и приятно слышать, какой ты счастливый. А я правда счастливый и, если бы мог светиться, — светился бы. — Ладно, хватит про меня, — бормочу, потому что полмысли отделяет меня от того, чтобы не начать рассказывать, как жадно Никита меня целует и что в нём красивые даже синяки под глазами. Такие подробности могут неосторожно перетечь в «Господи, какой у него восхитительный член» и «Он просто нереально заглатывает, а вылизывает ещё лучше». Ну уж нет, некоторые вещи никогда не должны добраться до Ксениных ушей. — Ты лучше расскажи, как у тебя дела. Ксеня тихо усмехается, но тему подхватывает. Делится историей про работу и про неадекватную клиентку, которая просила красные ногти со стразами, а потом возмущалась, что это совсем не похоже на нюд. Я смеюсь совершенно искренне, очень ярко представляя Ксенино внешне спокойное лицо, но со взглядом, которым она уже проела в ненормальной дыру, а потом выкинула в окно и даже шторку за ней задёрнула. Затем разговор плавно переползает на мою маму, и я слегка напрягаюсь, хотя ничего плохого Ксеня не говорит. Они вообще общаются довольно хорошо. Иногда кажется, что мама любит её больше, чем меня. Конечно, Ксеня почти всё детство проторчала у нас дома, а потом, когда мы выросли — ничего особо не поменялось. И самое дурацкое — мама уверена, что мы встречаемся. Никто, правда, её в этом не разубеждал, было даже удобно. — Слушай, раз уж такое дело, — Ксеня — ведьма и читает мои мысли. — Мне кажется, нам стоит прекратить этот многолетний маскарад с отношениями. Я настороженно интересуюсь: — Ты меня бросаешь? — ещё и по-глупому шучу, к тому же издавая совсем уж глупый смешок. — Ага. Но не волнуйся, судиться не будем, — Ксеня игриво хмыкает в трубку, и между нами закрадывается небольшая пауза. — Ты хочешь, чтобы я признался? — получается излишне нервно. — Не обязательно, — голос у неё мягкий. — Мы с Яной хотим съехаться. И ей немного неприятна вся эта история. Я заползаю глубже под одеяло. Ну да, когда-то бы наш фиктивный роман длиною лет в десять всё равно прекратился бы. — Я не требую от тебя каминг-аута, если что, — Ксеня добавляет поспешно. — Просто дальше это уже странно выглядит. — Да я понимаю… Жаль, конечно, что с Ксеней придётся официально «расстаться», но понять её девушку можно. Только вот как сказать маме, что люблю парней, а сейчас одного конкретного — я не знаю. Мы ещё немного болтаем о всякой ерунде: Ксеня рассказывает, что Яна уже присмотрела квартиру, и как там просторно, что им уже не терпится туда заехать и что она надеется не убить ни один из Яниных горшочных цветов в ближайшую неделю. Я снова расслабляюсь, поддерживая болтовню, рассказывая всякое из рейса, ковыряю ногтем простынь и думаю, что жизнь у меня всё-таки классная. Но ровно до момента, пока Ксения не спрашивает: — Кстати… а вы как вообще планируете встречаться? — В смысле? — я хмурюсь. — Ну вы же в разных городах, — она осторожно поясняет. Внутри неприятно зудит, потому что я об этом не думал. Точнее старался не думать. Пока мы на судне — у нас всё просто, за исключением старпомовских придирок. Но Никита рядом — на мостике, на палубе, в соседней каюте и даже в койке. Мы можем вместе завтракать, болтать о разном, держаться за руки, когда никого нет поблизости, выхватывать поцелуи и обнимашки. Даже когда ругаемся — Никита всё равно рядом. А на берегу… я не знаю. Между Саратовом и Калининградом не просто несколько тысяч километров и два часовых пояса, там целая отдельная жизнь. И эту жизнь мы с Никитой не обсуждали. — Тём? — Ксеня зовёт с лёгким волнением в голосе, потому что я слишком долго молчу. — Не знаю, — признаюсь наконец. — Мы об этом не говорили. От собственного незнания внутрь закрадывается тревога. В мыслях всплывает Никитино лицо с его «Потом познакомлю». Это немного обнадёживает, но не так, как хотелось бы. — Ну… — Ксеня деликатно подбирает слова. — У вас ведь ещё есть время решить всё. — Ага. Не хочется показывать, но для Ксении слишком очевидно, что моё настроение резко пропало. — Эй, — Ксеня тихо вздыхает, видимо, понимая, что затронула острое. — Не накручивай себя раньше времени. Вы только начали встречаться. — Угу. — И вообще, люди как-то строят отношения и на больших расстояниях, — добавляет. — Ну да, моряки шарят за такое, — тоже вздыхаю. Я с тоской улыбаюсь сам себе, голос Ксени становится грустным, ей явно неловко, что ткнула в больную тему. Мы болтаем ещё немного о всякой фигне, стараясь уйти подальше от того, что скребёт. Потом Ксеня начинает чаще зевать, и я тоже понимаю, что нужно выспаться перед вахтой. — Ладно, — она бормочет с очередным зевком. — Спать пора. Постарайся поменьше волноваться. — Угу. Я поговорю с Никитой, — киваю, хоть и знаю, что Ксеня не видит. Вряд ли я не буду волноваться, но постараюсь дотянуть до разговора. И, конечно, на него решиться. Мы желаем друг другу сладких снов и отключаемся. Я лежу какое-то время на боку и терзаю край подушки, потом открываю чат с Никитой. «Я хочу кое-что обсудить», — пальцы сами набирают и тут же стирают. «Поговорим утром?» Тоже удаляю. В итоге с очередным тяжелым вздохом откладываю телефон и утыкаюсь носом в подушку, которую терзал без передышки, и которая до сих пор пахнет Никитой.

***

Утром встал как обычно — с ощущением, будто проспал часа полтора, хотя вообще-то целых семь. Мы вышли из Котки и, судя по всему, уже несколько часов назад. Удивительно, что меня не дёрнули на отдачу, но страдать по этому поводу я, конечно же, не буду. Я быстренько умылся, оделся, бесполезно причесался, захватил оладьев из камбуза себе и, уже по привычке, блинов Никите — сегодня с яблоком. Которые он нихрена не съел, кстати, — почти сразу сбежал, сунув один в рот. Поговорить не получилось. Ни просто так, ни про нас. Даже, блин, нормально поцеловать не получилось — только за руку полапать утренним рукопожатием и мазнуть губами по щеке. После разговора с Ксеней в башке всё взболталось и слиплось: и Никита, и мамино гипотетическое лицо после каминг-аута. Стоило мне хотя бы мысленно настроиться на какое-нибудь обсуждение нашего будущего, как жизнь напомнила: у старпома есть ещё примерно миллион обязанностей помимо того, чтобы отвечать на мои глупые «А что дальше». Такой быстрой передачи вахты у нас ещё не было: Никита скомканно рассказал про трафик, пробежался по общей обстановке, по течению и прогнозу вообще попросил сам разобраться. И всё это между листанием вороха документов на планшетке и звонков кому-то насчёт Таллина. После его ухода время замедлилось, и вахта тянулась долго, но, в целом, терпимо. Судно ровно шло на автопилоте, погода и видимость хорошие, трафик вообще неплотный — редкие паромы и балкеры на горизонте. Я занимался обычной рутиной: отмечал позиции в журнале, проверял цели на радаре, следил за курсом, обновлял данные на ECDIS и периодически просто смотрел вперёд через окна мостика и уже тупил от однообразия, а глаза слезились от напряжения. Как мог — старался отгонять мысли о Никите, но они настырно лезли, особенно под конец. Сейчас мне осталось буквально минут тридцать, я откладываю ручку после очередной записи в журнале и решаю, что после вахты обязательно его найду, чтобы нормально поговорить и перестать во всём этом вариться. И внезапно дверь мостика аккуратно скрипит, открываясь, я радостно поворачиваюсь, чуть щурюсь, ожидая, что это Никита. Но тут же разочарованно поджимаю губы, видя капитана. Однако всё равно выпрямляю спину и хватаюсь за ручку, с которой звонко слетает колпачок. Да блядь. — Доброе утро, Артём, — Павел Валерьевич кивает, подходя к центральной консоли. — Доброе, — я киваю в ответ и поднимаюсь со своего места. Мы обмениваемся быстрым рукопожатием, а я даже не краснею из-за упавшего колпачка — просто его поднимаю, списывая на природную криворукость. Павел Валерьевич смотрит на радар, потом на ECDIS, открывает погодное окно. — Течение уже пересчитали? — он спрашивает, не отрывая взгляда от экрана. — Ага, и ETA скорректировал, — отвечаю и вывожу свежие данные. — Отлично. Нужно понять, что нас ждёт на подходе. — Капитан слегка усмехается: — И насколько весело будет в порту. — В плане? — недоумённо вскидываю бровь. — Агенты пока не подтвердили, но, возможно, там PSC. Оу. Так вот в чём дело — Никита уже готовится к военному положению. — Никита ещё, — Павел Валерьевич вздыхает. — Перед инспекциями всегда становится таким… вдохновлённым и неуловимым. Я отворачиваюсь, скрывая смешок. Интересная формулировка для «начинает терроризировать экипаж и носиться по судну». Блин, но всё же будет нормально? — Если PSC реально придёт — проблем не возникнет? — стараюсь, чтобы вслух вопрос звучал профессионально, а не «Нас ведь не отшлёпают?» Потому что если инспекция обнаружит косяки, Никита потом устроит мне персональный внутренний трибунал с элементами БДСМ. Хотя нездоровая часть меня согласна понести это наказание, но в случае конкретного пиздеца страдать буду не только я. С одним значительным отличием — остальных Никита не отшлёпает — их он просто пустит на корм рыбам. Павел Валерьевич, к счастью, моих мыслей не слышит. — Не думаю, — он спокойно отвечает. — Судно в нормальном состоянии. Да и Никита уже наверняка всех построил и открыл филиал морской академии на борту. Я растягиваюсь в улыбке, совершенно не сомневаясь. Капитан ещё раз просматривает мои корректировки, удовлетворённо кивает и просит приблизить участок ближе к подходу. Некоторое время мы обсуждаем ветер, возможную очередь на лоцмана, буксиры и насколько надолго может растянуться швартовка. Просто работаем, короче. Странно, что я вообще не вспотел и от «О боже, капитан со мной разговаривает, где аварийная кнопка» мне вполне себе ок. Правда, пока замолкаем — в голову возвращается Никита. Мой психованный, спящий полчаса в сутки, жрущий блины на ходу, но такой идеальный старпом. И вместе с этим — новый приступ тоски и «Что с нами будет?» Я ведь с трудом вывожу даже эти три месяца в рейсе, при всей своей любви к морю. Качка, одинаковые коридоры, вечно срущие на палубу чайки и даже собственное чумазое отражение в зеркале каюты — под конец уже еле терплю. И этот цикл из одинаковых мыслей тоже порядком достал, но не думать не получается. А зная Никиту, — он может уйти на полгода и дольше. И что нам делать потом? Мы в разных городах, контракты могут не совпасть — один уйдёт в рейс, второй вернётся. Мы тогда не будем видеться годами? Жить от звонка до звонка и между посадками? Я прикусываю губу, чтобы глаза не слезились. Кажется, я слишком сильно и слишком быстро привык к Никите, и вряд ли чувства уйдут после швартовки. Что делать, если ежесекундно хочу его касаться? Теперь мне физически плохо даже пару часов без него. Я просто раскручиваю эту цепочку, смотрю в окно мостика на серую Балтику, а на плечи накладывается усталость. И вопрос вырывается сам собой: — А вы нормально вообще переносите такие длинные рейсы? Капитан чуть поворачивает голову в мою сторону, явно не ожидая подобного. Я пожимаю плечом, делая вид, что спрашиваю просто так. Хотя мне искренне интересно. — Ну… когда месяцами одно и то же вокруг. — киваю прямо по курсу. — Судно, вода, контейнеры. Вдали от родных. Вам не тяжело от этого? Вы ведь столько лет уже ходите. Павел Валерьевич ненадолго задумывается, тоже глядя вперёд. — Тяжело иногда, — честно отвечает. — Особенно первые годы было. Потом привыкаешь, находишь какой-то внутренний ритм во время рейса. Я нервно усмехаюсь. — А если ритм не находится? — Тогда помогает берег, — капитан вздыхает и почти незаметно, но грустнеет. — Люди, ради которых хочется возвращаться. Обычно без этого долго в море никто не держится. И я закапываюсь внутрь себя глубже, а там настоящее месиво. Человек, к которому я хотел бы вернуться, — здесь, в море. Среди раздражающих чаек, грязных контейнеров и тёмной глади воды. Я нервно сглатываю подкатывающий к горлу комок, а дверь за спиной резко хлопает. Поворачиваюсь машинально на звук и впечатываюсь в самые красивые голубые глаза. В которых сейчас почему-то нехороший блеск. — О, мы вам помешали, — и голос почти ледяной. Я перевожу взгляд в сторону, замечая Серёгу, тот натянуто улыбается. Никита своим бегло скользит по мне, потом по капитану. Нехороший блеск становится ещё хуже и холоднее, а линия челюсти напрягается. — Павел Валерьевич, — он коротко кивает и быстрым шагом проходит к штурманскому столу, меня больше не замечая. Серёга идёт следом и устраивается ближе к консоли, намереваясь принять вахту. — Агент подтвердил PSC по приходу. Прекрасно, царство небесное всем нам. — Полный осмотр? — капитан реагирует вполне себе спокойно. — Предварительно да, — Никита сухо отвечает, листая бумаги. — Документы, противопожарка, жилые помещения и состояние палубы. А потом наконец смотрит на меня. Без тепла и улыбки, с пугающе вежливой интонацией цедит: — Третий, передай вахту и иди на палубу. М. Даже не «Артём». — Понял, — выдавливаю тихо, но стараясь максимально нейтрально.

***

После передачи делаю, как было сказано — жду у левого борта, когда Никита закончит совещаться с капитаном. Издалека вижу, как он спускается ко мне. Лицо совершенно не изменилось — он выглядит так, будто сейчас заставит меня вручную полировать каждый контейнер на судне зубной щёткой, и права на отказ у меня нет. И чем ближе подходит, тем сильнее крепнет ощущение, что сейчас меня либо выебут, либо убьют. Возможно, в обратном порядке. Он останавливается рядом, мельком проскальзывает равнодушным взглядом и сразу переводит за борт, а я остаюсь чисто декоративным элементом палубы. — Значит так, — невозмутимо начинает. — По противопожарке проходишь полностью. Полностью — значит всё судно, не выборочно. Потом жилой блок. Дальше пэинтлокер — после твоей ревизии мне не нравится, как там канистры стоят. Я слежу за его хмурым лицом и хмурюсь следом. Канистры стояли нормально, более того — Никита сам их поправлял. — Хорошо… — отвечаю с осторожностью и едва слышно. — После этого спустишься в шкиперскую и посмотришь остатки СИЗов. Каски, очки, перчатки — всё пересчитать и записать. Спущусь, посмотрю, пересчитаю и запишу. А потом, с такими запросами, видимо, пойду считать чаек за бортом — ну а вдруг инспекция доебётся. Никита тем временем продолжает всё тем же ровным тоном: — И лэшинги на корме ещё раз глянь. Особенно второй ярус, но не как в прошлый раз. Он наконец поворачивает голову на меня, и во взгляде я буквально читаю: «Если есть время пиздеть с капитаном, то и на работу найдётся». Глаза холодные настолько, что Балтийское море рядом кажется тёплой лужей. — Никит, я же… — У тебя есть вопросы по задачам, — перебивает и дальше особо опасно выделяет: — Третий помощник? Да, ведь задач настолько дохрена, что я провожусь до начала следующей вахты, когда мне отдыхать? Но меня интересует не только это. — Никит, ты ревнуешь? — спрашиваю, совсем не думая, и сразу задерживаю дыхание. Становится страшно от своей прямоты. Его губы криво изгибаются, уголок дёргается, и мне теперь ещё страшнее. — Я работаю, — ничего весёлого в этом подобии на улыбку нет. — И тебе советую.

***

Конечно, я последовал «совету» Никиты. И началось всё терпимо: пробежался по противопожарке, осмотрел огнетушители, шланги, крепления и пломбы. Осмотрел ещё раз, нашёл несколько нарушений. Запряг матросов через тяжелые вздохи убирать ржавый металлолом у одного из шкафчиков и перемотать шланг. Видимо, Никита успешно заразил меня своим психозом, потому что спокойно смотреть на это я уже не мог. — Перемотайте нормально, — сказал, когда мужики корячились над несчастным примерно в третий раз. Без убийственных взглядов там не обошлось. Дальше были жилые палубы и не менее недовольные матросы. Я гонял людей из коридоров, заставлял убирать коробки, докопался до открытого эвакуационного выхода. До закрытого тоже докопался — кто-то оставил там табурет с кружкой. Грозился выкинуть, пока виновник не объявился и не был прилюдно осажен. К кладовой с химией я подошёл уже морально вымотанным, но Гриша меня оживил. Выразил возмущение по поводу разноса матросам, если возмущением можно назвать отборный мат, часть которого я даже не понял. Мы немного поспорили на разных диалектах, я заставил списать все треснутые каски и маски. Грише это не понравилось. По его мнению, которое меня не интересует, — если вещь не развалилась прямо щас, она ещё лет десять проживёт. По мнению Никиты, с которым мне приходится считаться, — если вещь чуть поцарапана, Артём получает пиздюли одновременно с приказом перепроверить. Затем по списку лэшинги, второй и третий ярусы особенно. Я светил фонариком, проверял натяжение, сверял крепления, потом снова запряг Гришу с очередным выводком матросов подтягивать, что надо, зачищать свежую ржавчину, где надо, не мешаться под ногами, кому не надо. Под конец заебались абсолютно все, а Гриша, кажется, начал меня ненавидеть в десять раз сильнее. — Малой, ты у нас старпомом что ли заделался? — заявил, когда указания закончились. — Я работаю, Гриш. И вам советую, — кинул в него коротким пренебрежительным взглядом и развернулся. Я прошёлся по Никитиному чек-листу «сдохни или умри» с гордо поднятой головой, провёл по нему тех, кто не очень-то этого хотел, и теперь так же гордо иду докладывать Никите, втайне надеясь, что мне в затылок не прилетит рация. Гриша злопамятный. Никита находится в своей каюте — такой же заёбанный, как и все вокруг. Мысленно молюсь, чтобы он не отправил меня переделывать. Я не прощу его, Гриша не простит меня. Куча бумаг, журналов, открытый ноут, скрипящая рация и любимая Никитина кружка с якорем, мотивационной надписью и логотипом нашей компании. Кофе в ней явно остыл, и, если локоть сдвинется на пару сантиметров, то больше не будет у Никиты любимой уродливой кружки. А сам он сидит, сосёт электронку, выдыхая пар в сторону. И с этой картины я невольно улыбаюсь. Вообще-то именно Никита приучил меня к сигаретам, потому что в принципе всегда снисходительно относился к подобным девайсам. До того, как оказаться с ним в одном рейсе, я курил исключительно электронки. У меня был под, запас жижи и несколько одноразок, но Никита, увидев всё это добро, фыркнул и сказал, что с таким набором я не приживусь в коллективе. В итоге сначала я пытался не курить вообще, но быстро понял (часа через два), что это дохлая затея, когда ты на судне, где дымит каждый первый, а затем начал стрелять сиги у него. Ну а при первом удобном случае купил себе блок. Потом выяснилось, что этот придурок просто надо мной стебался — я увидел у нескольких матросов парилки, однако пути назад уже не было. Никита, услышав, что я пришёл, поднимает голову буквально на секунду. — Закончил? — Да, — я отгоняю картинку с глаз и осторожно прохожу внутрь. Подробно докладываю о проделанной работе, не забыв упомянуть про нападки Гриши. — Чё он сказал? — Никита снова отрывается от бумаг и вполоборота смотрит на меня. — Что я играю в старпома, — недовольно фыркаю. Он в ответ усмехается и, блин, почти улыбается, но, будто желая, чтобы я не заметил, прячется в ноутбук и затяжку электронкой. — Ну поздравляю, — хмыкает. — Значит, всё сделал правильно. Неужели лёд треснул? Я с облегчением выдыхаю и приваливаюсь плечом к стеночке. Смотрю на Никиту, что-то щёлкающего мышкой — красивый до невозможности, даже когда раздражённый и с красными от недосыпа глазами. — Так и будешь на меня пялиться? — он спрашивает, не отводя взгляда от экрана. — Как? Никита пару секунд молчит, потом откладывает парилку и полностью разворачивается на офисном стуле. — Иди ко мне, — шепчет так, что я едва разбираю. Но разбираю же, отлипаю от пластиковой панели и зачарованный подхожу к нему. — Ты просто невыносимый, Тём, — всё так же тихо и протягивая ко мне руки, тащит к себе. Утыкается в живот щекой, медленно трётся, ладонями скользит по пояснице и цепляется за футболку. Так приятно, когда узловатые пальцы находят ямочки и замирают там. А я вплетаю свои пальцы ему в волосы и глажу-глажу-глажу так много, только чтобы проверить — точно ли он оттаял. — Ты тоже, — отвечаю негромко. Никита пфыкает мне куда-то в солнечное сплетение и мягко проводит кончиком носа по хлопковой ткани. — Вкусно пахнешь. И ещё растворителем, — запрокидывает голову и смотрит на меня снизу вверх. Голубые глаза тёмные от освещения и мутные от недосыпа, но уже без страшного блеска — только спокойствие. Момент хороший, чтобы спросить о важном. И плохой одновременно — судовой журнал на столе, открытая вкладка с документами по грузу, исписанный заметками блокнот и мигающая рация. Не сейчас. Поэтому я просто глажу его дальше, почёсываю за ушком, спускаюсь к шее и забитым усталостью плечам. — Очень старался в кладовой, — хмыкаю в ответ. — Ты молодец, — Никита опять проводит щекой по футболке и пальцами вдоль поясницы. А затем снова поднимает взгляд. Кажется до странного виноватым, потом тяжело вздыхает и прикрывает глаза. Я чуть наваливаюсь на него сверху и тянусь через плечо к столу. Среди бумажного беспорядка пальцы нагло нащупывают электронку. Никита ничего не говорит, когда я затягиваюсь чем-то клубнично-холодковым, странным после его синих Винстонов и выдыхаю пар к потолку. — Тём, я знаю, тебе отдыхать надо, но… — он снова вздыхает и начинает с такой тоской, затем замолкая на этом дурацком «но», не обещающем ничего хорошего. И, естественно, я понимаю — судно, к сожалению, не функционирует по принципу «Никита захотел обнимашек, и пусть всё подождёт». — Что надо делать? — спрашиваю, ещё раз затягиваясь, и убираю парилку обратно. — Поднимись на мостик к Серёге, — Никита закусывает губу и отводит взгляд. — Просто побудь на подхвате до своей вахты. Если лоцман объявится раньше или течение начнёт скакать — чтобы ему одному там не крутиться. Я вообще никак не успеваю. Капитан тоже весь в бумажках. Я тяжело вздыхаю, но киваю. По факту это даже не работа, скорее её ожидание. — Хорошо хоть до ETA ещё далеко и идём медленно, — Никита угрюмо добавляет следом. — Есть время судно в порядок привести. Он крепче ко мне прижимается, обвивая талию. — Если рубить начнёт, можешь поспать, просто будь готов в случае чего, хорошо? — — Ты сам-то сколько спал? — ласково взъерошиваю рыжеватые волосы на затылке. — С половины девятого до одиннадцати и в два на часик прилёг, — Никита хмурится. — Ещё в шесть на часа полтора планирую — кэп приказал. А последнее бурчит явно недовольным тоном. Ну да, работа выполнена так себе, если Никита не упал в обморок от перегруза. — Мне нравится, как мы готовимся к инспекции, — я хмыкаю, не собираясь давить и отчитывать за количество сна, всё равно ничего не изменится. — Пытаемся исправить нарушения, параллельно нарушая режим сна и отдыха. Никита пару секунд смотрит серьёзно, а потом всё-таки смеётся. — Ага, я как раз сейчас рестхаурсы рисую, — с неохотой отстраняется от меня и кивает на ноут с открытой таблицей Excel, в которой, судя по цифрам, все на этом судне отлично высыпаются. Я опускаю голову и нежно целую его в макушку. — Не хочу на мостик, хочу остаться, — да, по-детски канючу, но вот хочется. — Солнышко, я тоже хочу, чтобы ты остался, — Никита склоняет голову вбок и жалобно смотрит. — Но тогда нам всем пизда, я точно не успею закончить. Люблю быть его солнышком, даже в условиях, где про нормальный сон и отдых можно забыть до следующих суток. Я почти разворачиваюсь, но Никита вдруг хватает меня за запястье и чуть сжимает вокруг. — Спасибо, Тём. Я замираю на месте от его искренней, но неловкой улыбки. Потом отмираю и наклоняюсь к нему, приближая лицо и касаясь ладонями щёк. — Не за что, котёнок, — смущённо шепчу в приоткрытые губы, затем аккуратно их дотрагиваюсь своими. Если простоять так больше двух секунд, то никуда не смогу уйти, поэтому с трудом выпрямляюсь.

***

Я мучительно медленно поднимаюсь по трапу, ведущему к мостику. И просто мучительно. Господи, я сейчас серьёзно назвал старпома котёнком? Ещё и вслух, ещё и в губы и, блядь, с придыханием. Совсем уже что ли? Но вообще, если подумать, а что я ему должен был ответить? «Служу торговому флоту Российской Федерации»? «Всегда рад содействовать, старший помощник»? Или «Для Вас — в любое время суток»? Ну и кринж. Хотя вдруг «котёнок» ещё кринжовее? Хм, впрочем, вариант «Для вас — в любое время суток» вполне себе хорош. Я ведь готов бежать к Никите в любое время суток, чтобы он меня облапал, зажал где-нибудь в углу или снова довёл своим языком до состояния нестояния всего, кроме члена. Вариант действительно хороший, но тогда нас точно взъебёт инспекция впоследствии, а пока ещё есть шанс, что всё пройдёт гладко. Но, в целом, это же норм, если он зовёт меня Солнышком, то почему я не могу? Парочки ведь так себя и ведут, вроде как. Никита, правда, не совсем котёнок. Он скорее большой вредный кот, который кусается, шипит, потом ластится и трётся, а ещё требует блины. Если бы коты умели закатывать глаза, то ну точно он. Ладно, это не то, о чём сейчас следует загоняться. Я захожу на мостик, Серёга сидит у консоли, закинув ноги на соседний стул, и тыкается в телефоне. Наверное, как обычно, играет в судоку между взглядами на экраны. — О, — хмыкает, поднимая голову, когда я падаю на диванчик. — Мне как раз твоя помощь нужна. Я выразительно вздыхаю, намекая на «А чем ты вообще занимался, пока меня не было?» — Какая именно? — недовольно встаю, даже не успев прилечь и забраться под плед. У меня вообще-то ноги гудят от палубной беготни. — Да посиди тут немного, за радарами последи, — Серёга убирает телефон в карман и кивает на приборы. — Никитос нас перед инспекцией раскидал по задачам, а я уже заебался на мостике торчать. Он подтягивает к себе ближайшую папку с бумагами, быстро листает. — Мне надо пройтись по навигационным огням, проверить коррекшн лог, у кэпа пару подписей поставить. Ну и просто размяться, пока жопа к креслу не приросла. А ты пока последи за обстановкой. Я обречённо смотрю на консоль, чуть прищуриваясь, чтобы разглядеть точки на радарах. — Ещё на камбуз заскочу, предупрежу кока, чтобы мусор до прихода вынес. — Так и скажи, что просто пожрать, — фыркаю. — Вот ничего от тебя не скроешь. — Серёга лыбится и качает головой. — В любом случае, ещё с пасседж-планом вопросик с Пал Валеричем порешать надо. Если пээсэшник доебётся, мне потом Никита весь мозг выест лекцией про зону ответственности. Я, как признанный специалист по Никитиной ебле мозга, понимающе киваю. — Ну и самое главное — надо сходить поссать, — Серёга усмехается. — А это инспекция или Никита проверяет? — с ухмылкой вскидываю бровь. — Харош, мелкий, — он ржёт. — Если бы у Никиты был такой журнал, он бы и его заполнять заставил. — Журнал посещений туалета? — Именно. Серёга всё ещё усмехается, но подкатывает глаза к потолку, на секунду становясь задумчивым. — Не, серьёзно. Он же хочет контролировать абсолютно всё. Переводит взгляд на меня уже без улыбки. — Даже к механикам залез, мне Виталич на него жаловался. Вообще никому на сто процентов не доверяет, причём и Пал Валеричу тоже… — Серёга делает небольшую хмурую паузу, а затем добавляет: — Но в его случае это понятно. — В каком таком случае? — я с интересом наклоняю голову вбок и устраиваюсь на стуле спиной к панели. Сколько можно стоять, если ноги в шоке, а разговор затягивается. — Ну Никита… он не такой, как мы с тобой или капитан. — В каком смысле? Серёга замирает, видимо, решая, что сейчас важнее — пасседж-план или сплетни про старпома. Выбирает сплетни. — Знаешь, почему его даже Гришка уважает? Нет, но меня всегда интересовал этот вопрос. Гриша любит поспорить вообще со всеми подряд: с Серёгой постоянно собачится, матросов строит, даже капитану иногда что-то доказывает, правда в случаях, если точно уверен, что прав. А с Никитой поворчать только может, на своем языке, конечно, но чисто профилактики ради. По-доброму, если можно так сказать. — Мы после мореходки сразу офицерами пошли, — Серёга пожимает плечами и вертит в руке телефон. — А Никитос сначала матросом херачил. Не знаю уж, что там было, но в море он чуть ли не с шестнадцати лет болтается. Наверное, деньги. Сюда мало кто ради романтики идёт. Хм, я этого не знал, Никита не рассказывал. Впрочем, не было повода — наши отношения из «вылижи всё судно» как-то резко перескочили в стадию «вылижи весь член». Подробности его карьерного пути в программу пока не входили. — Никита реально знает, как палуба живёт, как матросы заёбываются и где обычно халтурят. Серёга насмешливо хмыкает. — Я с ним в рейсе был, когда его только третьим назначили. Так прикинь, он на швартовке у мужиков канаты отбирал, чтобы самому всё правильно сделать. Потом, конечно, уже отпустило — научился делегировать. В голове не укладывается, что Никита когда-то был не старпомом, а обычным матросом. Сам таскал швартовы, драил палубу, зарабатывал мозоли, и настолько привык всё делать своими руками, что даже будучи уже офицером лез в чужую работу. — Короче, поэтому Гришка его и уважает. Знает, что Никита не из тех офицеров, которые палубу только через бинокль видели, — Серёга убирает телефон в карман и кидает взгляд на электронные часы на стене. — Бля, заговорил ты меня, бежать давно пора. — Машет рукой в сторону выхода. — Ты сам, — хмыкаю. — Сам не сам, а ты тут уши развесил и сидишь довольный вон. Блин, я и не заметил, что половину этого рассказа тупо лыбился. — Ничего не довольный, — бурчу под нос, сразу скисая от того, как жёстко палюсь. — Ага. — Серёга решает не спорить, а поскорее смыться. — Так, я, вроде, лишнего не сболтнул, но ты всё равно Никитосу не рассказывай, что биографией его тут раскидываюсь. — Обязательно расскажу, — давлю смешок в кулаке. — Мелкий стукач, — он цокает языком, затем чешет свои залысины и разворачивается. — Всё, короче, я пошёл. Серёга поднимает ладошку, я тоже, и остаюсь один на мостике. Задумчиво прокручиваюсь на просиженном стуле к приборам, не особо понимая, что делать с новой информацией. Я знаю, что Никита любит на завтрак, какой размер одежды носит, знаю даже, что теорию на права он сдал с третьей попытки. И для меня это удивительно. Для Никиты — раздражающе. Знаю, какое у него лицо, когда он хочет меня прибить. И когда просто хочет. А вот про шестнадцатилетнего Никиту, который пришёл в море палубным, работал бок о бок с матросами и ещё не был человеком, от одного взгляда которого весь экипаж начинает стабильно нервничать, я не знаю вообще ничего.