Bury me in metamorphoses (with galatea, my sweet)

НЕДЕЛЮ СПУСТЯ — четверг, 8 июня 1995 года. Выяснилось, что в багажник влез блок только на бюст. Ну и ладно, с этим можно работать. Ограниченный размер его не смущал — главное, чтобы руки наконец нашли себе применение, а уж превратить кусок полиуретановой пены в magnum opus Уилл был полон решимости. Да, он себя переоценивал — он знал, что впереди ещё целая карьера и ещё не один шедевр, но что-то внутри требовало создать такую работу, которая определит всё остальное. Чего-то неповторимого, желательно такого, что врежется в память зрителя и не отпустит. Миф попал точно в цель. Пигмалион, проецирующий образ идеального существа на холст, ещё раз подтвердил убеждение Уилла: только искусство способно по-настоящему передать человеческую мысль. Слов всегда было недостаточно — Уилл верил в это. Их не хватало, когда тёмное существо захватило каждый уголок его тела и просочилось в задворки его разума. Уилл не говорил — он рисовал, и это работало. Желание выражать мысли через что-то иное, а не через неловкие слова, грело Уилла изнутри, и то, как руки объясняли то, чего не мог разум, никогда не переставало его удивлять. Когда Уилл начал вырезать блок, он просто дал рукам делать то, что они умели лучше всего. Никаких референсов, никаких эскизов, он позволил своим рукам делать то, что они хотят. Они и были его главным инструментом. Мозоли от долгих ночей в студии стоили результата. В вопросах мастерства Уилл не скромничал нисколько — он знал, что хорош. Проблема была в том, чтобы убедить в этом весь мир. Эта работа, говорил он себе, займёт почётное место в центре галереи, на постаменте. Ее будут освещать естественным светом арочные окна. Эту работу выставят так, что у зрителей не останется выбора — только смотреть, не отрывая глаз. Месяцы подавленного творческого вдохновения привели его сюда — к вырезанию глаз скульптуры. Челюсть и высокие скулы он уже закончил. Тяжелые брови и глубоко посаженные, слегка опущенные вниз глаза смотрели на него пустым взглядом, и всё же Уилл чувствовал, что вдыхает в работу жизнь. Если смотреть достаточно долго, можно было почти уловить подрагивание века или приподнятую бровь. Может, Пигмалион был не так уж безумен, как казалось. Как не влюбиться в точный слепок божественной сущности? Над скульптурой Уилл работал уже неделю, посвящая почти всё свободное время тому, чтобы снимать слой за слоем и создавать нечто, начинавшее напоминать человека. Два года занятий скульптурой в Дублине сейчас пригодились. Правда, за последние три года Уилл к ней не притрагивался ни разу, но в искусстве это работает иначе: однажды научившись, не забываешь. Едва инструменты оказались в руках, его перенесло обратно в студию, где час за часом он оттачивал работу ради одобрения суровых преподавателей. Это ощущалось так ярко, что закружилась голова. Талант жил в Уилле, пульсировал в крови, растекался по каждому изгибу, сочился из подушечек пальцев — и три года без практики его не остановят. Уилл решил начать лепить нос. Если бы его спросили, он бы ответил, что нос — его любимая черта у человеческого лица. Большинство особенностей так или иначе уникальны, но носы не похожи друг на друга куда больше, чем, скажем, глаза или губы. Двух одинаковых носов нет, а значит, каждый раз сталкиваешься с чем-то новым, и это нужно передать как можно точнее. Понятия «идеальный нос» для него не существовало, подбираясь к центру лица скульптуры, Уилл продолжал отпускать мысли и давать рукам работать. Уилл снова погрузился в тот самый уютный поток: на фоне играла случайная кассета Visage, кусочки пены падали на пол, а умелые руки двигались быстро и точно. Уилл не мог вспомнить, когда в последний раз так горел работой. Но искусство давно перестало быть просто хобби — от него уже не уйдёшь. Это теперь его единственный источник дохода, и, как в любом деле, можно словить выгорание. Но те полгода ощущались иначе — не как обычное выгорание. Впервые Уилл потерял страсть к работе по-настоящему: живопись превратилась в обязанность, и когда он начал бояться взять в руки даже кисть, стало ясно — что-то не так. И всё же, несмотря на замок, намертво закрывший дверь к его творческим мыслям, Лорелай каким-то образом вложила в его подрагивающие руки крохотный, но верный таран. Книга почти пульсировала, когда он держал её в ладонях, и тогда Уилл понял: плотина доживает последние дни. Пигмалион и его милая Галатея стали последней трещиной, выпустившей вдохновение на волю. Нос становился похож на орлиный: широкая переносица, уходящая вниз к острию, раздутые ноздри… нечто, безусловно прекрасное. Изогнутая форма напоминала орлиный клюв; упрямые птицы, врожденные лидеры — мысль мелькнула как-то сама собой. Орлы в Ирландии не водились, но, может, Уилл видел их чаще, чем помнил, ещё в Хокинсе. Когда он начал писать портреты всего за несколько месяцев до отъезда, у него неизменно получалась одна и та же форма носа. Та самая, которую Уилл сейчас медленно вырезал. Возвращаюсь к истокам, решил он. Может, Уилл однажды увидел орла, и подсознание накрепко запомнило этот притягательный изгиб, отпечатав его во всех последующих носах на всех его работах. Сейчас, глядя на скульптуру, он почувствовал странное, необъяснимое узнавание. Руки дёрнулись назад, будто обожглись. Уилл дрожащей рукой отложил рашпиль на верстак и поднял палец — осторожно провёл по переносице, внимательно следя за тем, как изгиб переходит в кончик. Обвёл кончиком пальца левую ноздрю, потом правую, повернул скульптуру в профиль — сначала задержался на выразительном лбу и глубоких глазах, но взгляд всё равно тянуло обратно к носу. Смотри, — прошептало что-то глубоко внутри. Смотри внимательнее. Я больше, чем Галатея, Уилл. Я гораздо больше. От тихого, как стук дождя, голоса, поползли мурашки по коже. Тремор усилился, скульптура задрожала в руках. Смотри внимательнее? Взгляд снова и снова скользил по переносице, голова лихорадочно искала то, чего Уилл никак не мог разглядеть, а в желудке тяжело ворочалось предчувствие. Нет, нет, нет — сейчас не время гусеницам превращаться в бабочек. Когда Уилл последний раз чувствовал их? Семь лет назад? Смех отозвался в ушах — и Уилл не мог понять, его ли это собственный смех или насмешка всезнающего подсознания, плюющего ему прямо в лицо. Нет. Этот смех не принадлежал ни тому, ни другому. Стоя в своём доме в Ирландии, Уилл вдруг оказался там, где меньше всего хотел быть — в Хокинсе, штат Индиана. *** Это был декабрь их последнего года в школе. Снег лежал высокими сугробами, морозный ветер хлестал по лицу. Мысль об отъезде уже тогда не давала Уиллу покоя — даже в канун Рождества, когда он сидел рядом с друзьями. Этот вечер только укрепил это желание. Компания собралась на ежегодную рождественскую вечеринку: они обменивались подарками и делились новостями после праздничной суеты. На этот раз обошлось без сверхъестественных событий, слава богу, хотя шанс всегда оставался. Уилл никогда не терял бдительности. Джейн сидела рядом с Уиллом на диване в подвале у Уилеров. На них обоих были одинаковые рождественские свитера — подарок Джойс. Они тихо переговаривались, пока остальные занимались своими делами. Лукас, Дастин и Эрика спорили о чём-то связанном с D&D, Макс и Майк приставали к взрослым, потягивавшим пиво с плохо скрываемыми гримасами. Джейн посмотрела на него выжидающе: — Ты уже отдал ему подарок? — Какой подарок? — конечно, Уилл тянул время. Это он умел лучше всего. — Ты знаешь какой, Уилл. — Джейн взяла его руку и крепко ее сжала. — Ему понравится. Я знаю. — Её широкая улыбка немного успокоила нервы Уилла, но с остальным справиться могла только одна дурная привычка. — Я сейчас вернусь, — пробормотал он, поднимаясь с места. С тяжёлым пакетом в руках Уилл выскользнул к чёрному ходу, ища спасения от шумной компании в холодной ночи Хокинса. Снег падал крупными хлопьями, ложился на ресницы и на покрасневший кончик носа, а дрожащие руки никак не могли поджечь зажигалку. Сигарета Мальборо торчала во рту, и единственное, чего Уилл хотел на Рождество — тупого язычка пламени и сладкого вкуса дыма. Он плотнее закутался в куртку, наконец поймал огонь и жадно затянулся. Голова ударилась о кирпичную стену. Уилл просто позволял хлопьям оседать на тёплом лице. Сигарета удобно лежала между пальцев, и хотя ветер приходилось загораживать самому, он чувстовал спокойствие. Уилл покосился на пакет с подарком. Может, оставить его здесь, тогда кто-нибудь из Уилеров найдёт его завтра, и самому не придётся вручать подарок. Нет, содержимое слишком легко намокнет от снега… Скрип двери вырвал его из оцепенения. Сердце подпрыгнуло в груди. Уилл уже готов был выругаться, но тут увидел, кто именно вышел. Майк поднял руки в знак мира, и по губам расплылась улыбка. Сердце у Уилла забилось в десять раз быстрее. — Эй, прости, не хотел тебя пугать. — Всё нормально… — пробормотал Уилл. Майк уже убрал руки в карманы и шёл к нему быстрее, чем Уилл ожидал. К близости надо было привыкать, но Майк, судя по всему, хотел перемотать этот этап. Сигарета снова оказалась в губах, и Уилл снова успокаивающе затянулся. — Холодно же, Уилл. Ты зачем вышел? Замёрзнешь. — Уилл отвёл взгляд, но Майк — нет. Уилл знал его достаточно хорошо: Майк искал ответ в его лице и нашёл бы там то, что хотел, раньше, чем узнал его через разговор. Майк, константа его жизни, даже в моменты шаткости, всегда умел его читать. Они всё-таки были лучшими друзьями, хотя вести себя так у них получалось всё реже. Взгляд Майка пробирался насквозь и обнажал всё, что Уилл пытался скрыть, а сопротивляться он не умел — он вообще не боец. Уилл всегда его впускал, потому что он всегда будет доверять Майку. — Вышел на перекур. — Коротко ответил Уилл. Майк вздохнул ,его губы дрогнули: он явно собирался что-то сказать. Но тут он посмотрел на пакет. — Это кому? — Майк сказал это так тихо, что Уиллу захотелось заплакать. Уилл почувствовал, как слёзы наворачиваются и вот-вот прольются, но Майк видел его слёзы слишком много раз. Уилл сдержался, как всегда, и стряхнул снег с лица. — Это… это тебе, — пробормотал Уилл. Он теперь смотрел на Майка, прибитый к месту его улыбкой: яркой, во все зубы, совершенно счастливой. Уилл легонько пнул пакет ногой, подтолкнув к Майку, это выглядело как приглашение. Открывай, — сказал Уилл беззвучно, и Майк понял. Он схватил подарок, как будто ему десять лет: зашуршал бумагой, добрался до тяжёлой коробки, на лице мелькнуло замешательство. Медленно Майк вытащил подарок на свет. — Уилл… — Майк повертел коробку в руках и достал «Братство Кольца». Свежеокрашенная обложка переходила между пальцами лучшего друга, и Уилл смотрел, как тонкие пальцы обводят знакомых персонажей и сцены, тёмные глаза широко открыты и сияют. — Ты… ты сам это нарисовал? — Майк уже вытаскивал остальные два тома, пытаясь удержать все три в руках, разглядывая работу Уилла на каждой обложке. — Да… я. Я знал, что ты любишь эту серию, вот и… Объятие, от которого хрустнули кости, оборвало Уилла на полуслове. Пакет остался лежать между ними, а Майк без малейшей паузы притянул Уилла к себе со всей силой, какая у него была. Сигарета выскользнула из пальцев, вспыхнула и потухла в снегу. Майк, Майк, Майк, Майк, Майк, — стучало в голове, прежде чем всё словно закоротило; вокруг был уже не холод зимы в Хоукинсе, а тепло Майка Уилера — его терпкий запах, и стук сердца, и нелепый рождественский свитер. Это было первое объятие за долгое время — черта, вокруг которой Уилл всегда старался ходить осторожно, но Майк был тактильным. Всегда касался: обнимал, клал руку на плечо, прижимался локтем к локтю Уилла. По крайней мере, до возвращения Джейн. Её появление многое изменило — в основном, к лучшему, но оно же пробило брешь между ними шириной с милю. Она затягивалась медленно, слишком медленно. До июня не успеет затянуться. Никогда не успеет. Уилл ответил на объятие, его подбородок лёг на острое плечо Майка. Майк был близко — так близко, что Уилл чувствовал тёмные волосы у щеки и тёплое дыхание у уха. Это было непривычно, так непривычно, но к этому Уилл бы не прочь был привыкнуть, если бы у него было время. — Прости, — пробормотал Майк. — За что? — За всё. — Майк не отстранялся. Почему он не отстранялся? Только, казалось, придвинулся ближе, спрятав лицо в изгибе шеи Уилла — и господи, тот мог поклясться, что умер и попал в рай под торжественное пение ангелов. — За то, что был идиотом. За то, что отдалился. За то, что был холодным. Я так ужасно сожалею. Уилл замер в его объятиях. Чуть отстранился и позволил взгляду обежать выразительные брови, глубокие глаза и, господи, этот нос с художественно совершенным изгибом, принадлежавший тому, кого Уилл так мучительно любил столько лет. Даже сквозь боль, пульсировавшую в груди, улыбнуться Майку было легко, как будто с ним всегда было легко. — Всё нормально… знаешь, быть засранцем — это твоё, это… твоя фишка. — Уилл дразнился, и Майк это понял, иначе бы не улыбнулся. Майк засмеялся. Засмеялся от души, запрокинув голову, и смех вырвался из горла и выплеснулся наружу. Уилл сказал себе, что никогда его не забудет. Руки всё ещё обнимали Уилла спокойно и легко, смех отскакивал от стены дома и отдавался в ушах. Эта скульптура. Глаза, брови, подбородок и челюсть — скулы такие высокие, что боги могли бы плясать по ним, как по бескрайним олимпийским равнинам… и нос. Нос Майка всегда был его любимой чертой лица, разве нет? Уилл годами обводил этот нос всем, чем только мог: взглядом, призраком ладони, карандашом на бумаге. Годы изучения каждой черты привели сюда — к его magnum opus, к тому, что должно было стать его Галатеей. Нет. Скульптура перед ним не была плодом пигмалионовых грёз. Не самая прекрасная женщина на земле, не богиня среди смертных, не то, чего больше всего хотел Пигмалион. Скульптура была воплощением того, чего больше всего хотел Уилл. Сейчас, стоя далеко от преисподней под названием Хокинс, штат Индиана, Уилл был прикован к месту в своей студии, а пустое лицо Майка Уилера смотрело прямо на него. Уилл лепил его всё это время. С первого кусочка пены, упавшего на пол, это был Майк. Брови, глаза, челюсть — он лепил всё это, не понимая. Но когда получился нос, всё встало на место. — Нет… — Уилл отступил назад. — Нет-нет-нет-нет-нет… — Уилл, при всей своей стойкости, чувствовал, как стены смыкаются вокруг него. Сердце рвалось из груди, слёзы, которые он так научился прятать, наконец прорвались. Уилл вынырнул из оцепенения и бросился по студии в поисках чего-нибудь, чего угодно, лишь бы убрать скульптуру с глаз. Боже, он думал, что давно с этим покончил. Уилл загнал эти детские чувства так глубоко, что поверил, будто они исчезли. Но нет, признал он, срывая плед с кресла с катящимися по щекам слезами, Уилл ошибался. Тогда это был Майк. И сейчас Майк. Всегда был он. *** Джейн позвонила на следующий день — Уилл уже собирался ложиться спать. — Всё хорошо? — Её голос не изменился, даже когда она выросла, — всё такой же мелодичный и успокаивающий, как в день отъезда Уилла. Ее речь лилась песней сквозь телефонную трубку и почти убаюкивала Уилла. Он лежал прямо в постели, а пальцы нервно теребили провод. — Всё хорошо. — Паладин свернулась клубочком у него на коленях, Клерик устроился у ног — их устоявшаяся рутина за пять лет жизни в этом доме. — Обычный день… Долго работал, но в остальном все хорошо. — Не ври мне, Уилл. — Чёрт. Джейн знала его слишком хорошо. — Я не… я не вру. — Предательский румянец на щеках говорил другое. — Тогда скажи мне правду, — тихо ответила Джейн. На фоне слышался голос Макс — наверное, она что-то спрашивала. — …Пожалуйста. Сестре Уилл отказать не мог — особенно, когда она говорила так серьёзно. Уилл закрыл глаза, откинулся на изголовье, пытаясь избавиться от образа скульптуры в голове. Сквозь губы вырвался заметный вздох. Джейн умела ждать как никто другой. Она всегда давала время ему собраться с мыслями — не торопила, просто была рядом. — Ты когда-нибудь чувствовала, что сходишь с ума? — пробормотал Уилл и снова замолчал. Джейн издала что-то похожее на тихий смех. — Да, — выдохнула она, — иногда. — Просто… не знаю. Воспоминания возвращаются, чувства… — Рассказывать ей всё целиком казалось неловким; изливать душу Джейн о внезапном возрождении совсем не платонических чувств к её бывшему, с которым она девять лет встречалась, не лучшее завершение вечера. — Думаю, это все годовщина. Понимаешь? — Как Деклан и говорил? — Джейн хорошо относилась к Деклану, судя по рассказам и по тем тёплым фотографиям, которые Уилл присылал. Она думала, что он ему подходит. Деклан был хорошим человеком — добрым, нежным, старался дать Уиллу всё, что тот, по его мнению, хотел. Ревновал, конечно, но в целом, вполне достойный первый и последний парень Уилла. Правда, он был заметно… более заинтересован в отношениях, чем Уилл. На втором свидании он уже заговорил о совместной жизни. Они завели Паладин всего через несколько недель после того, как стали официальной парой, и Деклан сразу обиделся, что кошка привязалась к Уиллу больше, чем к нему. Когда Деклан начал считать дом Уилла своим, он всё ещё учился в Дублине и каждый день ездил туда и обратно — сорок пять минут в одну сторону. Уилл с трудом подавил болезненное воспоминание о том, как они лежали в этой постели и Деклан признался ему в любви — всего через три месяца после начала отношений. Уилл старался не думать, как больно было Деклану, когда Уилл не смог признаться в любви в ответ. — Да, — сказал Уилл, — как Деклан и говорил. Джейн уловила намёк, и тема Деклана быстро заглохла к явному облегчению Уилла. Деклан и без того занимал слишком много места в его голове. Джейн ещё немного поболтала о том, как её детсадовцы ждут летних каникул и каким горьким бывает последний день учёбы. Уилл поделился своим: новые заказы, страшилки мистера Брейди, от которых Джейн всегда смеялась, несколько вскользь брошенных упоминаний о Лорелай, явно заинтриговавших её. Рассказал о скульптуре, но только лишь по верхам, намеренно мало. Восемнадцатилетний Уилл был прав: их с Джейн связь была неуязвимой — почти четыре тысячи миль не могли ее разрушить. Они звонили друг другу минимум раз в три дня, если не чаще, и Джейн уже откладывала на поездку в Ирландию. Они с Макс планировали приехать на Рождество, Уилл каждую ночь молился, чтобы это стало реальностью. Ему нужно было увидеть сестру — не просто хотел, а именно нуждался, но вернуться обратно в Америку было непосильной задачей. — Джойс скучает по тебе, — тихо сказала Джейн в трубку полчаса спустя. — Мы все скучаем. — Уже поздно, — ушёл от ответа Уилл. — Мне надо спать. Вся семья пыталась «уговорить» его приехать, но это никогда не работало. Вернуться в Хокинс он был готов, если ад замёрзнет, — Джейн это знала и не настаивала. — Люблю тебя, Уилл. Спокойной ночи. — И я тебя, Оди. Спокойной ночи. Закрыв глаза той ночью, Уилл старался ни о чём не думать, а голове и не нужно было ничего сочинять. В чернильной темноте Уилл мог думать только о неподвижной фигуре, стоявшей посреди комнаты через коридор: знакомые тёмные глаза и острая челюсть, прикрытые самым безвкусным пледом на свете.