Часть 4
1 мая 2026 г., 09:20
МЕСЯЦ СПУСТЯ — суббота, 8 июля 1995 года.
Время шло, а скульптура не выходила из головы.
Даже сейчас, стоя за стойкой и заполняя бланк заказа для очередного случайного туриста, образ законченного бюста преследовал каждый уголок его сознания. Да, Уилл сдался и продолжил работу над скульптурой, бросать незаконченные проекты было не в его характере, что сейчас было особенно некстати.
Несколько ночей назад Уилл наконец завершил волосы — волны, падавшие чуть ниже челюсти скульптуры, над которыми ушла целая неделя. Работа была несомненно о нём, Уилл смирился с этим. Черты, которые он знал как свои пять пальцев, были майковскими.
Невзирая на слёзы, которых немало впиталось в рукава и подушки, работу нужно было завершить. Уилл был намерен довести скульптуру до конца с самого начала и не собирался позволять этому… странному препятствию встать у него на пути. Так что да — Уилл работал над проклятым куском полиуретана весь последний месяц. И работал усердно.
Прошлой ночью Уилл завершил работу, она была покрыта высохшим слоем гипса, и Уилл никогда ещё не испытывал таких противоречивых чувств к собственному творению. Одна часть его тянулась к гордости — к неоспоримой красоте скульптуры, к безупречной передаче человеческой формы, на которую способен только мастер, к тому тщеславному удовольствию от восхищённых вздохов и похвал, которые работа непременно вызовет, если будет выставлена. Другая же хотела снова накрыть её безвкусным пледом и засунуть в дальний угол тёмной кладовки навсегда. Уилл стоял там, пока лунный свет сочился сквозь занавески и ложился на лицо, которое Уилл столько лет пытался забыть, и вина многократно нарастала, когда руки скользили по чертам скульптуры, как по живым.
Горе, захлёстывавшее Уилла, было таким сильным, что тряслись руки, обводившие нежные очертания высоких скул и впадины губ. Глаза застилало слезами, которые текли сами собой и прокладывали дорожки по лицу. Если бы Уилл мог вдохнуть жизнь в свою, он бы не пошел на это. Он молил бы Афродиту оставить её неподвижной. Просил бы её играть в свои божественные игры с другим смертным и позволить Уиллу просто быть рядом с образом его недостижимого желания. Пигмалион, может, и был счастлив наблюдать, как краски вливаются в слоновую кость Галатеи, но если бы работа между его руками моргнула, Уиллу пришлось бы подавить в себе ужас. Ему было стыдно: узнай Майк об этом, Уилл не смог бы смотреть ему в глаза. Такое неприкрытое желание того, чего Уилл заведомо не должен был иметь, было просто унизительным. Сама мысль, что его разум бессознательно решил изобразить именно Майка, была невыносима. Но самым страшным было то, что Уилл продолжил работу, просто чтобы снова его увидеть.
Уилл держал скульптуру на руках, как будто она была сделана из слоновой кости, и смотрел в пустые глаза. Дрожащая рука потянулась к затылку — мягкому, почти живому. Всякое понятие о дистанции исчезло, художник прижался лбом к лбу скульптуры — та была холодной, без единого признака жизни, и волна облегчения прокатилась по телу Уилла. Он крепко зажмурился и поблагодарил богов. Но когда глаза открылись, он едва не отшатнулся.
Он что, спит? Скульптура плакала: слёзы стекали по щекам и таяли в изгибе над губами. Уилл обхватил каменное лицо ладонью и большим пальцем смахнул упавшие слёзы — будто утешал его, будто тот был хоть сколько-то живым. Кончик носа Уилла прижался к носу, над которым он провёл так много времени. Не плачь, Галатея, моя милая, — мелькнуло в ослабленном разуме, — не нужно грустить. Губы художника коснулись его работы — едва-едва, так близко и всё равно их разделяли четыре тысячи мучительных миль. Только привычного тёплого дыхания на лице не было, и новая упавшая слеза отшвырнула Уилла от скульптуры как можно дальше. Глаза слипались от усталости.
Скульптура не плакала. Нет, это слёзы Уилла ползли по её лицу. Уилл провёл руками по лицу, спиной приваливаясь к стене. Волна острой боли — вина, тоска, отчаяние, смешанные в океане мучения — подкосила колени, ноги подогнулись, и Уилл медленно сполз на пол студии. Тихий стон, вырвавшийся из дрожащих губ, прозвучал почти нечеловечески. Уилл подтянул колени к груди, пронзительный взгляд скульптуры с другого конца комнаты будто смотрел на него с насмешкой — и он ничего с этим не мог поделать. Уилл был жалким зрелищем: на него должны были смотреть с презрением, тогда как скульптура заслуживала восхищённых взглядов. Он знал это, и поэтому позволял своему творению смотреть на него именно так.
Пока рыдания разрывали его изнутри, Уилл проклинал Афродиту. Проклинал Эроса. Почему они не могли даровать ему величайший из даров? Нормальность. Но нет — Уилл сидел здесь, в тысячах миль от единственного человека, ради которого билось его сердце. Сидел и плакал под неотрывным взглядом своего magnum opus — своей величайшей работы, воплощения одного конкретного лица. Майка Уилера — того, кто всегда хранил ключ от его тщательно охраняемого сердца.
— Мистер Байерс?
Ах, да. Клиент хотел оплатить покупку.
— Хм? О, простите, миссис Джерманотта… на секунду завис в мыслях.
Она явно не была впечатлена и с громким скре-е-ежетом толкнула через стол планшет с бумагами.
— Мне ещё что-нибудь подписать или это тоже где-то зависло вместе с вами?
Уилл одарил её шаткой — да, без сомнений фальшивой — улыбкой.
— Ничего не нужно, мне только нужна фотография мистера Миттенса по адресу, указанному в вашем экземпляре, как можно скорее. Портрет будет готов примерно через… две недели. — Миссис Джерманотта слегка поморщилась и отмахнулась от Уилла наманикюренной рукой. Шлёпнула подписанный чек и процокала к выходу. Уилл еле удержал улыбку при виде количества нулей.
Засунув чек в рабочую тетрадь, Уилл глянул на часы: 16:55. Пять минут на то, чтобы собраться, закрыть галерею и по дороге домой заскочить в магазин. Прошлый вечер был сущим адом, и Уилл надеялся, что нормальный сон и рутинный рабочий день смоют вину, грызущую изнутри. Но он не угадал — те же чувства ворочались где-то в глубине и явно не собирались успокаиваться. Внутренняя буря не мешала ему протирать старые работы и гасить свет, и единственное, что Уилл слышал кроме приятного щелчка перевёртываемой таблички «Открыто» / «Закрыто», — тяжёлый стук собственного сердца.
Может, прогулка до магазина прочистит голову. От галереи минут десять пешком — самое то, чтобы взять себя в руки и перестать воевать с собственными мыслями. Месяц назад идея выбраться из творческого ступора казалась привлекательной, но теперь, после двух почти-срывов и почти двух десятилетий мучительной влюблённости, нагрянувшей ниоткуда, Уилл начинал жалеть об этой затее. Тошнота от того, что он всё-таки запихнул проклятую скульптуру в кладовку, отбила всякий аппетит. Уилл так и не допил свой утренний кофе, его кислый привкус задержался на языке.
Вся эта история с Майком испортила не только творческие планы, но и почти всё остальное. Лежать без сна после кошмаров было и так плохо, но кошмары о том, как твоя безответная любовь разлетается в клочья, это уже чересчур. Уилл всерьёз начинал думать, что сходит с ума. Если спрятать скульптуру с глаз, то все пройдёт, правда? С глаз долой — из сердца вон, и Уилл снова будет собой. Или тем, кем, как ему казалось, он был, что тоже не совсем правда. Господи, всё катилось кубарем быстрее, чем Уилл успевал осознавать.
Ну и ладно, прогулка явно не помогла. Уилл уже стоял у дверей магазина, а скульптура так и не собиралась исчезать из разума. Толку-то, — мелькнуло в голове. Уилл толкнул дверь и вздохнул под неизбежный издевательский звон колокольчика.
Магазин был крупнейшим в городе, почти такой же по масштабу, как и Хокинсе. В «Мартин Шоп-н-Март» почти всегда все было в наличии: овощи, средства гигиены, всё необходимое. В тот день Уиллу нужна была лишь мелочевка: зубная паста и наполнитель для лотка. По слухам, утром завезли свежие яблоки Амброзия (Лорелай была его глазами и ушами — она знала всё обо всём), и он хотел выбрать хорошие, хоть и пришел поздновато. Мартин за стойкой коротко кивнул в знак приветствия и вернулся к пересчёту закрытой кассы. Уилл не был уверен, заметил ли тот ответный кивок, но на всякий случай кивнул и взял корзинку.
Зубную пасту и наполнитель он нашёл быстро, но тут же выругался: привычного вида не было. Паладин выразит своё неодобрение — ну, то есть, продемонстрирует. Клерик же вряд ли заметит перемены. Он был таким же невозмутимым, как и вредным. Уилл хмыкнул, вычеркивая пункты из криво написанного списка, и быстро направился к овощному отделу.
У Мартина был привычный ирландский набор: капуста, морковь, ярко-зелёная брокколи — всё с местных ферм, с владельцами которых Уилл, скорее всего, был на «ты». Он оглядел прилавок, подобрал несколько кочанчиков брокколи и морковок и принялся напевать себе под нос — лишь бы не думать о пропасти, которая продолжала разрастаться в его животе.
Овощной отдел был самым большим в магазине — почти пятнадцать метров открытого пространства с аккуратно расставленными витринами, которые Мартин держал в безупречном порядке. Судя по башням из картошки и идеально уложенным кочанам, его перфекционизм был на месте. В зале было несколько покупателей — по большей части всё знакомые лица и затылки, один незнакомый. У моркови маячила копна тёмных волос — это был чужак — и Уилл был уверен: если тот повернётся, то все равно окажется незнакомцем.
Отбросив любопытство, Уилл заметил яркий красно-жёлтый блик и вспомнил, зачем пришёл. Башня Амброзий убыла всего на пару рядов, так что был шанс выбрать хорошие яблоки. Уилл пробежался пальцами по нескольким кандидатам, его лицо было сфокусированным, почти торжественным, будто яблоки нашёптывали ему на ухо и пытались склонить в свою сторону. Выбирать фрукты он никогда не умел, а такие яблоки в городок попадали редко: либо выбираешь правильно, либо проведешь остаток лета без Амброзии.
Уилл на секунду поднял взгляд: хотел убедиться, что никто не смотрит на то, как он по-странному серьезно выбирает яблоки, и снова наткнулся на незнакомца. Взгляд невольно задержался на его профиле со спины: он высокий, отметил Уилл, наблюдая, как тот тянется за морковкой и укладывает её в пластиковый пакет. Определённо никогда раньше не видел его в городе. Наверное, турист, — подсказало подсознание, тут же напомнив о срочности яблочного вопроса.
Три яблока пришлись по вкусу — круглые, увесистые, судя по всему, хрустящие. Уилл невольно улыбнулся. Он никогда прежде так не радовался из-за овощей — о, а незнакомец уже поворачивался и шёл к капусте. Уилл проводил его взглядом, прищурившись и пытаясь разглядеть черты лица.
Незнакомец был довольно далеко — всё-таки они на противоположных сторонах отдела, — но Уилл вдруг почувствовал… что-то странное.
Хм, — подумал Уилл, — кажется, я его знаю.
Незнакомец теперь стоял лицом к нему, склонившись над капустой, и чувство внутри Уилла начало нарастать с утроенной силой. Уилл прищурился, пытаясь разглядеть парня получше, и не заметил, как пальцы впились в кожуру яблок. Смешно, — подначивал внутренний голос, — этот тип немного похож на Майка.
Уилл мотнул головой и усмехнулся, сделал шаг в сторону кассы и обнаружил, что не может сдвинуться с места. Чувство, которое он мог назвать только страхом, пригвоздило его намертво; взгляд наконец сфокусировался на лице незнакомца, который теперь медленно к нему приближался.
Двойник Майка, — неуверенно предложил разум, — забавно, правда? Двойник Майка в твоём городке!
Да, забавная бы вышла история. Но если у Уилла галлюцинации, тут уже не до смеха. Неужели он настолько много думал о Майке и вспоминал его, что его образ материализовался здесь и сейчас, в «Мартин Шоп-н-Март»? Майк Уилер в этом магазине — это исключено, он отбросил эту идею как бредовую, но остальные варианты тоже не внушали покоя.
Уилл не мог двигаться. Все звуки вокруг приглушились в ту секунду, когда незнакомец поднял свой взгляд и посмотрел на Уилла. Тот окаменел: не мог отвести глаза, сколько ни пытался, а выражение, промелькнувшее на лице фигуры, сделало ноги ещё тяжелее. Тот пошёл быстрее, и на его лице было что-то, чему Уилл не мог подобрать слов. Будь у него бумага и ручка, Уилл нарисовал бы что-нибудь простое — солнце, чьи лучи бьют через весь магазин с такой силой, с какой не смогли бы сравниться мигающие под потолком флуоресцентные лампы.
Яблоки в ладонях задрожали вместе с руками.
Последнее, что услышал Уилл, прежде чем над головой тренькнул колокольчик Мартина и хлопнула входная дверь, был звук, от которого перевернулось всё внутри: его имя, произнесённое тихо теми губами, которые он два дня лепил на скульптуре.
Уилл Байерс снова стал призраком. Единственным свидетельством его существования в магазине Мартина в тот день стали три спелых яблока, лежавшие у ног Майка Уилера.
