Bury me in metamorphoses (with galatea, my sweet)

«И вот Пигмалион возносит молитвы и хвалы Венере, Нет слов достаточно хороших. Губы, которые он целует, Настоящие — девушка из слоновой кости чувствует их И краснеет, и отвечает…» — «Метаморфозы», Овидий. ДЕНЬ СПУСТЯ — воскресенье, 9 июля 1995 года. Это ирландское утро определённо отличалось от всех других. Воскресенье. Сегодня воскресенье, и внутренние часы Уилла бились в тщетных попытках его разбудить, но без толку. Он просто продолжал прятаться под тёмно-синими простынями и клетчатым одеялом. Сколько времени? Около восьми тридцати, — подсказал разум без малейшей задержки. Уилл протяжно вздохнул. Сегодня нужно было на работу. Галерея открывалась в девять, тридцати минут вполне хватило бы, чтобы кое-как одеться и доехать. Уиллу было так тепло в кровати, что тело ощущалось как желе. Он жил уже 5 лет в этом городе, пять лет управлял галереей — и ни разу не прогуливал работу. Уилл даже не был уверен, кому звонить: он сам себе начальник, так что, может, внутреннего одобрения достаточно? — Эй, Уилл, — пробормотал он в подушку, — сегодня на работу не приду. — Причина? — Э-э… внезапные галлюцинации? Вчера он никак не мог видеть Майка Уилера в магазине. Пока взвинченный Уилл ехал домой, он убедил себя: его идиотский magnum opus ввёл его в такой транс, что довел его до галлюцинаций. И нет, Майка Уилера не может быть в Ирландии. Немного побыв с котами и выпив пинту «Гиннесса», Уилл трезво посмотрел на ситуацию: Майк по-прежнему в четырёх тысячах миль отсюда. За океаном, который Уилл сам захотел пересечь. В самом сердце Индианы. И уж точно не слоняется по его городку как турист. Но что плохого в том, чтобы быть в этом уверенным? Запереться дома на пороге серьёзного нервного срыва — может, не лучшая идея, ну а куда деваться? Если, гипотетически, Майк и правда здесь — а это совсем не факт — Уилл не хотел бы случайно столкнуться с ним, разгуливая по городу как ни в чём не бывало. Столкновение означало бы разговор, разговор — срыв, а срыв — все те накопившиеся чувства, которые он так долго прятал даже от себя самого. Но если бы Уилл был бы честным с собой, он бы признался, что его сердце было бы радо увидеть Майка. Но разум твердил, что последнее, что ему нужно, — любой контакт с Майком. Занять себя не получалось. «Портрет Дориана Грея» перечитан от корки до корки за один присест, но текст Уилл не вчитывался. Шерсть Паладин расчёсана до того, что защипало в носу. Впервые за три года Уилл разобрал захламлённый журнальный столик. В студию заходить он запретил себе с самого утра. Кладовка практически тряслась от ехидного хохота каждый раз, когда Уилл проходил рядом. Не нужно смотреть скульптуре в лицо, чтобы почувствовать усмешку, он знал, что она там. Значит, студия пока под запретом. Когда часы показали три тридцать, Уилл наконец позвонил Джейн. — Уилл? — ее голос звучал удивленно. — Ты разве не на работе? — Я… сегодня не пошёл. Телепатия близнецов не поддавалась никаким расстояниям. Уиллу не нужно было ничего говорить, он услышал, как Джейн резко втянула воздух, и ясно представил, как она поджимает губы, как морщится от признания, которое озадачило её не меньше его самого. Джейн совсем недолго молчала. — …Что случилось? Смени тему, смени тему, смени тему, — почти кричал его разум, но тело было быстрее, и прежде чем Уилл успел опомниться, он задал самый идиотский вопрос из всех возможных: — …Ты знаешь, чем Майк занимается? Господи, он ненавидел, когда Джейн вот так замолкала — видимо, не ожидала. Точно так же она отреагировала несколько месяцев назад, когда он рассказал про Деклана. Но он услышал, как она тяжело сглотнула. — Почему ты спрашиваешь? — Просто так. — Очевидная ложь. — Просто… любопытствую. Семь лет прошло — и только сейчас любопытствуешь? Врать он умел плохо в принципе, но Джейн — особый случай. Друзья не лгут, это да. Но братья — ещё как. — Ну, раз ты любопытствуешь: он журналист. Часто в разъездах. Кажется, сейчас он где-то в Европе. Конечно, Майк в Европе. Наверное, в Праге, или в Вене, или, может, в Осло. Большие города, бесконечные культурные и творческие возможности — это мечта и художника, и писателя. То, что он выбрал журналистику, удивления не вызвало: Нэнси сильно влияла на Майка, а еще он очень любил писать, что Уилл заметил в первую же неделю знакомства. Журналистика ему шла. И Уилл вдруг почувствовал неожиданное желание прочитать его работы — листать страницы и воображать, что Майк сам читает ему вслух, с той театральной интонацией, которую он всегда использовал для своих кампаний; cледить, как шевелятся губы, как подрагивают в самом захватывающем месте. Майк читал бы как сама Каллиопа — и Уилл упивался бы этим, а потом схватил бы кисть и очень бы постарался запечатлеть момент. На холсте. — Он спрашивает о тебе, — продолжила Джейн, разом вырвав Уилла из летейских мечтаний, — когда заходит… всегда спрашивает. — Он… он спрашивает обо мне? — Чёрт бы побрал его расслабленное лицо и расширенные сосуды, заливающие щёки предательским румянцем. Сидя вот так, Уилл чувствовал себя снова двенадцатилетним — тогда он прятал смущение каждый раз, когда Майк смотрел на его рисунок, улыбаясь. Уилл всегда гадал, куда делись те рисунки, но что-то подсказывало, что их отправили прямиком в мусорное ведро без малейших раздумий. Он прикрыл лицо ладонью, будто было от кого прятаться, хотя в комнате он был один. Но Уилл готов был поклясться, что проклятая скульптура следит за ним из темноты теми тёмными глазами, которые не выходили из головы. — Постоянно. Я никогда не говорила, где ты. Впрочем, это и не было сложно: он не лез с расспросами. — Жёлтый телефонный шнур намотался на палец Уилла и натянулся — раз, другой. Если бы родство душ и вмешательство высших сил существовали на самом деле, если бы сама Афродита смотрела на него сейчас с благосклонностью, достойной поэмы, Майк почувствовал бы его на другом конце провода. Почувствовал бы притяжение, услышал бы невысказанное: прости и это всегда был ты. Это было сложно выразить голосом. Руками — куда проще. Дрожащими, огрубевшими от лет работы, избитыми и стёртыми, как у самого Гефеста. Нет, одёрнул себя Уилл. Не думай так. Мир не работает по таким законам. Уилл здесь, Майк — на другом краю света. — Я просто… — Уилл? — В голосе Джейн мелькнула непривычная робость. Она, казалось, держала трубку вплотную к губам. — Можно я… скажу тебе кое-что? — Конечно. Она глубоко вздохнула. — Не убегай больше, ладно? Я знаю, что бывает страшно, и что прятаться иногда кажется проще… но я тебя люблю и хочу, чтобы тебе было хорошо. Ты… ты мой брат, и если с тобой что-то случится, я не… — Эй-эй-эй, — неужели он так сильно её напугал? Пытаясь заглушить вину, подступавшую к горлу, Уилл быстро выпалил: — Ничего… ничего плохого со мной не случится, Оди. Я в порядке. Всё нормально… не нужно беспокоиться. Всё хорошо. Частое дыхание на том конце начало выравниваться, и сестра тихо прошептала: — …Верю тебе. — Ему не нужно было ничего объяснять про вернувшиеся чувства — Джейн и так знала. Она, наверное, поняла это с первых же слов, по едва уловимой перемене в голосе. Их связь всегда удивляла Уилла. У них не было ни капли общей крови — и всё же в тот момент, когда он увидел, как Джойс смотрит на Джейн со слезами на глазах на парковке торгового центра Старкорт, что-то внутри щёлкнуло и встало на место. Будто та часть его, потерянная в этом месте, вдруг нашлась. Джейн взяла на себя труд начать складывать его обратно по кусочкам. Её добрая улыбка, которая, говорят, была похожа улыбку Уилла, была такой тихой… И Джейн всегда была такой терпеливой, даже когда он бывал невыносим. В ту ночь она прокралась к нему в комнату, в доме у Байерсов, и они разговаривали. По-настоящему разговаривали. Она открылась ему полностью, пустила в каждый угол своего разума с таким доверием, которое прежде, наверное, доставалось только Макс. Уилл ответил тем же: эта уязвимость скрепила их связь, похожую на близнецовую, прямо в его комнате той ночью. Потом он лёг на аккуратно застеленную постель на полу и закрыл глаза. И тогда Уилл понял: он прошёл бы через всё это снова ради права называть её сестрой. — Я в порядке, — тихо повторил Уилл. — Я в порядке. — Иногда просто нужно это услышать, — призналась Джейн с той же уязвимостью, которая никогда не исчезала между ними. Он держал её на линии столько, сколько ей было нужно — рассказал историю о том, как они стащили пару бутылок из хопперовских запасов и бежали так, что оба растянулись на земле. Эта история всегда её смешила; тихий смех Джейн легко снял напряжение с плеч. Он не спрашивал. Знал, что она улыбается на том конце — и этого было достаточно. Джейн была права — Уилл не должен сбегать. И он не будет. Он, чёрт возьми, Уилл Байерс. Художник-вундеркинд, почти мастер своего дела даже в самые тёмные моменты. Кто он такой, чтобы позволить какому-то нелепому сбою в голове тащить его на дно? Тогда он не был бойцом — но сейчас был. Уилл поволок тяжёлые ноги со сжатыми кулаками туда, куда больше всего боялся идти, и слова сестры шли вместе с ним. Отдавались в ушах, отскакивали от стен и смолкли, когда дверь студии захлопнулась. Он не слышал никакого ехидного хохота. Никакого зловещего дребезжания кладовки. Уилл не слышал ничего. Художник даже не взглянул в угол, где была та дверь — он был решительным, это читалось в нахмуренных бровях и поджатых губах. Уилл не будет бежать. Он будет стоять на месте — схватив альбом и инструменты с каким-то отчаянным упрямством, лишь бы доказать самому себе. Альбом лежал в руках тяжестью троянскихкамней, а неуютная тошнота в желудке медленно подтачивала твёрдый фасад. Уилл, однако, держал голову прямо. Он вышел из студии без тени сомнения. Шершавая бумага под руками ощущалась… правильно. Уилл смотрел на кухонный стол: масляная пастель, слишком много карандашей, альбом в центр, и он почувствовал себя смелым, будто глотнул свежего воздуха. Уилл не позволит этому ступору имени Майка Уилера мешать тому, что любит больше всего. Он творец и будь он проклят, если позволит собственным чувствам встать между ним и делом его жизни. Начнем с простого эскиза. Эта разминка нужна, чтобы войти в тот поток, отключиться от окружающего мира и расслабиться — без правильного настроя ничего стоящего не выйдет. Карандаш удобно лёг в руку, и Уилл отпустил его — пусть сам гуляет по бумаге. Паладин устроилась на коленях, её тихое мурлыканье у него на животе утягивало глубже в нужное состояние. Свободной рукой Уилл перебирал рыжую шерсть, хвост кошки одобрительно хлестал по предплечью. Уилл прищурился, наблюдая, как под рукой на странице начинает проступать форма. Прямоугольный предмет, объёмный, с длинной тонкой антенной от верхушки корпуса почти до края листа. Карандаш вывел две круглые кнопки внизу, на равном расстоянии друг от друга. Сердце чуть участилось, пальцы сжали карандаш крепче. — Блин, — прошептал Уилл. Он выдернул страницу, скомкал ее, и рисунок рации полетел в сторону без лишних слов. Сквозь губы вырвался шаткий вздох. Уилл расправил плечи, снова уставился на чистый лист и прижал карандаш к бумаге. Просто расслабься, — подсказал разум, и карандаш потянулся по странице мягкими штрихами. Тихое м-м-м вырвалось само собой — он справится, он знает, что справится, и он это сделает. Вытащит себя из ямы, даже если это станет последним, что он сделает. Искусство было его спасением. У других было хобби: кто-то пишет, кто-то готовит, кто-то читает. Но это рисование было его. Ещё до осени восемьдесят третьего Уилл мог без усилий отдаться притяжению коробки с мелками и листку бумаги. Когда Лонни и Джойс начинали очередную грызню, Уилл рисовал. Когда возвращался домой после скверного дня в школе с чужими словами на спине — он рисовал. Когда вернулся из того ада и боролся с кошмарами и ощущением гнили изнутри — Уилл рисовал до крови на пальцах. Бессонные ночи сливались со штрихами кисти, и он думал, что здесь, в собственной голове, уже не сможет найти убежища. После того Хэллоуина Уилл оказался не прав. Генри захватил не только тело — он забрался в разум, и это ощущение Уилл не мог вытряхнуть из себя никогда. Даже сейчас бывали дни, когда приходилось напоминать себе, что разум Уилла принадлежит ему, а не какой-то потусторонней силе. Иногда он просыпался в холодном поту с такими провалами в памяти, что казалось: Генри всё-таки вернулся. Когда Уилл прожил уже полгода в Дублине, с новой, прежде незнакомой надеждой, он мог рисовать только одно: пауков. На вопросы преподавателей Уилл отвечал, что интересовался мифом об Арахне и муке совершенства в искусстве. Конечно, он лгал, что приходилось делать часто. Глубокую связь с искусством Уилл не мог потерять. Он просто временно застрял, и нужно было много упрямства, чтобы выбраться. Уилл пережил другое измерение, творческий ступор рядом с этим выглядел смехотворно несолидно. Творческий ступор. Именно с ним Уилл и пытался справиться, но его мысли снова утекли в другое русло. Портреты всегда давались Уиллу лучше всего, и лист, лежащий перед ним, это и отражал. Посреди страницы чётко проступил быстрый набросок самого Сэмуайза Гэмджи во всей его хоббитской красе. Уилл всегда любил «Властелин колец» — книги давали молодому уму то фэнтезийное приключение, которого ему тогда не хватало. Вспоминая это, Уилл осознал, что до сих пор хранит свой первый экземпляр «Хоббита» — подарок на день рождения от… Майка. Подарок на день рождения от Майка. Сэм никогда не узнает, что такое рация, но встреча всё равно состоялась — скомканный листок лёг рядом с предыдущим. Может, сменить материал, — решил Уилл, потянувшись за коробкой масляной пастели. На чёрном чехле лежал слой пыли, но после быстрой протирки стал как новый. Может, карандаш его и сбивал… с пастелью Уилл давно не работал, но шаг за пределы зоны комфорта как раз и мог стать тем толчком из ступора, которого он искал. Это сработает, должно сработать — Паладин смотрела на него широко открытыми глазами, будто говорила: ну давай же. Уилл тоже на нее посмотрел, ее хвост хлопнул его по груди. Непривычность масляной пастели Уилла не пугала. Пугало то, что она могла нарисовать. Винить саму пастель не получалось — только себя. Его подсознание и было той силой, вернувшей Майка в его жизнь, а чувства сейчас ожили и кровоточили прямо на страницах. Прошедший месяц показал, что Ирландия, которую Уилл считал лекарством, оказалась всего лишь пластырем. Рана, которую он столько лет пытался залечить, всё ещё была свежей и пульсировала под поверхностью. Пока бумага перед ним покрывалась оттенками синего, Уилл начал думать, а когда это всё началось? Когда он понял разницу между нервным волнением и влюблённостью? Когда осознал, что он, такой молодой и наивный, по-настоящему другой? Большинство таких, как он, не могли указать на момент озарения, а он точно мог. Чувства были с ним всегда, с того самого знакомства на качелях, если точно, но сам момент осознания был… особенным. Им было тогда по десять. Субботнее солнце пробивалось сквозь верхушки вечнозелёных деревьев, весенний воздух Хокинса был напоён запахом только что распустившихся цветов. Это было восьмое апреля — день, следующий после дня рождения Майка. Гостей было немного: в основном близкие родственники и друзья семьи, но только Уиллу позволили остаться ночевать. Они засиделись до неприличия поздно, разрабатывая небольшую кампанию для D&D с новым стартовым набором, подаренным Майку на день рождения. Лукасу и их новому другу Дастину понравится, говорил Майк с гордостью на лице, и от этого у Уилла что-то странно ёкало в животе. — И ты будешь клириком, да? — спросил Майк, разложив листок персонажа перед собой. Они лежали на полу подвала в спальных мешках с подушками — идеальная обстановка для ночёвки. Уилл тихо и немного неловко сказал то, что заставило бы Майка улыбнуться: — Только если ты будешь паладином. Улыбка расплылась по лицу Майка, и Уилл готов был поклясться, что перед его глазами поплыли звёзды. — Ну, ты всегда будешь моим клериком. Значит, я всегда буду твоим паладином. Уилл улыбнулся и замер от укола растерянности внутри. Щёки вдруг обожгло, в животе что-то завертелось, и… бабочки расцвели. Майк уже отвёл взгляд, но Уилл — нет. Он смотрел на изгиб его носа и копну почти чёрных волос и чувствовал, как мирно стучащее сердце начинает биться чаще. Странные, необъяснимые чувства не прошли за ночь — они никуда не делись и на следующий день, стоило только встать рядом с Майком. — Ты не можешь остаться? — Миссис Уилер принесла за завтраком эту печальную новость; через час приедет Джойс, и для них этого часа было катастрофически мало. Они лежали на траве в палисаднике у Уилеров — Уилл обрывал одуванчики и обязательно сдувал пух до последней пушинки. На лице у Майка залегла гримаса, которую Уилл почему-то был твёрдо намерен стереть. — Хм… может, загадать желание, чтобы остаться подольше? — Уилл дразняще поводил только что сорванным одуванчиком перед носом Майка. Это должно было его рассмешить, и точно: Майк снова улыбнулся широко и во все зубы, ярче солнца над головой. — Желание нельзя никому говорить! — воскликнул Майк, наклонившись и прошептав в ухо Уилла сложенными ладонями. — Иначе не исполнится. Уилл засмеялся. Он загадал желание, выдохнул весь воздух разом и украдкой посмотрел, как семена одуванчика уносит легкий весенний ветерок. Джойс раньше говорила ему: если прислушаться достаточно внимательно, можно услышать смех нимф, несущих семена, чтобы вырастали новые одуванчики. — Закрой глаза, — вдруг сказал Майк. Уилл не колебался, веки опустились без тени сомнения. — И стой прямо зде-е-есь. — Голос удалялся, растягивая последнее слово, и Уилл подумал, что слушать тихую мелодию голоса Майка куда приятнее, чем смех нимф. Уилл сидел на зелёной траве с закрытыми глазами и чувствовал, как по спине снова поползло то самое странное смущение. Мысли вернулись к улыбке Майка, к красивому изгибу его носа, в ушах отдавался его смех. Открой Уилл глаза сейчас — и, может, увидел бы, как Майк смотрит на него в ответ тёпло и открыто, как всегда. Эти чувства всегда его путали: он никогда не думал так о Дастине или Лукасе — только о Майке. Когда Дастин улыбался или Лукас смеялся, Уиллу было хорошо , но не так, не с этим острым смущением, которое всегда вызывал Майк. Майк умудрялся переворачивать всё внутри даже самым пустяковым замечанием или случайным взглядом. Джойс говорила с ним о подобных вещах. Уилл не понимал, что она пытается вытащить из него признание в симпатии, пока не стал учиться в средней школе, но когда она спрашивала о девочках из класса, он никогда не замечал лёгкой хмурости на её лице, когда ему нечего было рассказать. Вспоминая теперь, как Джойс посвящала его в секреты девичьих чувств — бабочки в животе, румянец, счастливый смех, — Уилл вдруг все понял. Сидя на лужайке у Уилеров тем весенним днём, Уилл начал понимать: то, что он чувствовал к Майку, было другим — может, неплохим, но другим. Определённо другим. Уилл не просто любил Майка как друга — Уилл испытывал к нему… — Открывай. Майк вернулся не с пустыми руками: тут же сунул что-то Уиллу в ладонь. Когда тот открыл глаза, в руке лежал синий гиацинт, только что сорванный с клумбы Карен Уилер. Предательский румянец залил щёки и добрался до кончиков ушей, дрожащие пальцы бережно обхватили нежный цветок. Слова вырвались раньше, чем Уилл успел подумать: — Но… но сегодня же не мой день рождения. — И что? У меня тоже уже не день рождения. — Майк плюхнулся рядом, прижавшись плечом к плечу, ухмыляясь во весь рот. Он толкнул край его ботинка своим. — Он красивый. Я подумал, ты мог бы его… нарисовать? — Да… — ответил Уилл, прижав цветок к бьющемуся сердцу. — …Может, и нарисую. Гиацинт остался на подоконнике в комнате Уилла. Он хранил его, аккуратно поставив в стакан с водой до тех пор, пока лепестки не начали сморщиваться и опадать. Его молодому и драматичному уму каждый погибающий бутон казался кусочком собственной души, угасающей вместе с ним. Подарок от Майка, который нельзя сохранить — одна эта мысль казалась неправильной. Уилл плакал, пока лежал в постели той ночью и загадывал желание на воображаемый одуванчик в руках — чтобы подарок остался с ним навсегда. Смеха нимф Уилл тогда не слышал — только смех Майка. Сонные глаза смотрели на бумагу. Одна слеза скатилась по щеке и упала в самый центр чётко прорисованного гиацинта на странице альбома. Размытые масляные оттенки синего и белого растеклись по бумаге, пока пальцы скользили по изгибам и вниз по зелёному стеблю — Уилл смаковал ту сладкую невинность, когда маленький Уилл ещё не подозревал, что его ждет впереди. Даже взрослый Уилл открывал для себя новое — то же самое ощущение накрывало его сейчас, пока он сидел за кухонным столом с испорченным рисунком. Он мог бежать из Хокинса, но бежать от него не получится никогда. Майк не уйдёт. В идеальном мире он останется в воспоминаниях Уилла до последнего вздоха. Переправится вместе с ним через Стикс и поведёт его в танце по золотым полям Элизиума под тихую мелодию их собственной песни. Уилл был обречён.