Bury me in metamorphoses (with galatea, my sweet)

ТРИ ДНЯ СПУСТЯ — среда, 12 июля 1995 года. Три дня уныния привели только к дождливому ирландскому полудню. Решимости выйти из дома хватило лишь накануне вечером — Уилл устал прятаться, и злость определенно помогла. Даже после ужасного открытия в воскресенье он был твёрдо намерен просто жить дальше. Лучшим способом было вернуться к привычному распорядку дня — и Уилл сделал это в среду, явившись на работу как ни в чём не бывало. Дорога была такой же короткой, как всегда — городок не сдвинулся ни на дюйм за три дня его отсутствия. У мистера Ронана по-прежнему паслись овцы — белые шубки, яркие, как свежая штукатурка. Одинокая школа стояла на месте. Уилл задумался, как она вообще работает при таком малом количестве учеников — на спортивные команды или киноклуб точно не наберётся. Серое небо обещало грозу, и Уиллу стало хорошо от мысли о том, что он уснет под тихий дождь и глухие раскаты грома. Парковаться на своём месте было неприятно. Уилл прижался лбом к рулю и начал дышать так, как Деклан всегда советовал — глубокий вдох, глубокий выдох. В ушах затихало вступление «Fade to Grey», руки сжимали руль. Тошнота требовала завести машину и уехать домой без оглядки, но Уилл заглушил этот голос хлопком дверцы. Лорелай перехватила его, едва он вышел. Поймала Уилла, пока выносила мусор — янтарные глаза сощурились в уголках, пока она рассматривала его лицо, взяв за подбородок, поджатые губы Уилл расценил как беспокойство. — Я места себе не находила, так о тебе беспокоилась. — Вина тут же осела комком в желудке, и Уилл немедленно бросился извиняться, но палец Лорелай лёг на его губы раньше. — Не надо. Я оставила у двери книгу, думаю, тебе понравится. Прочитай и скажи, что думаешь, хорошо? — Уилл попытался снова извиниться, но она его вновь остановила. — Ах да, Уилл, дорогой, не волнуйся. Красавчик твой пока не объявлялся. Лорелай исчезла прежде, чем Уилл успел вымолвить хоть слово — задняя дверь её книжного магазина хлопнула прямо перед носом, оставив его стоять в растерянности. У входной двери его ждал «Царь Эдип» Софокла. Пьесу Уилл слышал, сюжет помнил смутно, но достаточно, чтобы не испортить себе впечатление. Стоит попробовать почитать, отвлечься было бы неплохо в преддверии явно долгого дня. Висящие на стенах работы едва не вызвали тошноту. Они будто обретали собственные насмешки и ухмылки, пока Уилл ходил по галерее с опущенной головой: пьеса Софокла мелко тряслась в руках, а скорбные лица Эдипа и Иокасты шлёпнулись на стойку с тупым звуком. Оптимистичная часть Уилла надеялась, что первый день будет самым тяжёлым, а дальше всё вернется на круги своя, но эта часть всегда была слабейшей из всех. Даже её хлипкие надежды не удержали его от того, чтобы задёрнуть шторы на арочных окнах. Закрытые окна давали шанс, что покупатели не заглянут. Чем меньше вероятность, что сугубо теоретический Майк Уилер забредёт сюда, тем лучше. Если Майк действительно был в городе, он явно не горел желанием искать Уилла. Каждый раз, когда за последние три дня звенел колокольчик, сердце Уилла начинало биться чаще, и он никак не мог понять, был он рад или разочарован, когда за дверью снова оказывалось незнакомое лицо. Заглядывал почтальон или случайный миссионер, но никогда не Майк. Уилл был благодарен. Совершенно и абсолютно благодарен. День тянулся медленно — редкие покупатели забегали и уходили, Уилл без спешки вчитывался в очередную рекомендацию Лорелай. Слова сливались на страницах, часы тикали. В обеденный перерыв Уилл едва осилил наспех сделанный бутерброд с арахисовым маслом. Отвлечься получалось лишь до определённого предела — он вздрагивал от каждой тени, мелькавшей за белыми шторами, и к концу дня нервы были ни к чёрту. Холод в помещении только подпитывал ощущение тревоги, которое увязалось за ним из дома с утра. Эдип успел ослепить себя к тому моменту, когда часы показали 16:55. «Подойди, всё хорошо. Прикоснись к этому несчастному. Не бойся. Мои беды — мои, и только я способен их вынести». Теперь самое время остановиться, — усмехнулся Уилл и положил закладку в книгу. Стандартное закрытие галереи и раньше не помогало прочистить голову, но, может, на этот раз все будет иначе. Уилл искренне на это надеялся, хватаясь за ручку метёлки и начиная привычный обход: сначала портреты, потом несколько скульптур. Когда настанет время закрытия, Уилл вылетит отсюда со всей скоростью, на которую способны его ноги. Дом, точнее, убежище, звал его по имени, и этому зову он не мог сопротивляться. Мысли переключились на Паладин и Клерика — хватит ли им наполнителя до завтра после его позорного бегства из магазина. Идти туда Уилл был не готов — наполнитель подождёт. Когда Уилл обошел всю галерею, руки сами потянулись к чековой книжке, и тут драгоценную тишину разорвал звон колокольчика. Серьёзно? За две минуты до закрытия? — Добро пожаловать, только хочу предупредить, что мы закрываемся через… — …Уилл? Чёрт. Мир закружился, пока Уилл стоял за стойкой — вспотевшие ладони едва держались за ее край, единственную точку его опоры. Кровь пульсировала в венах, поднималась к шее, заливала лицо, пока разум лихорадочно искал хоть какой-нибудь выход. Тело среагировало раньше, и вдруг Уилл оказался на коленях. Темнота под столешницей встретила его зажмуренные глаза. Этого не может быть, — сказал себе Уилл и начал считать до десяти, как всегда советовал Деклан. Раз, два, три… — Уилл…э-э-э… я тебя вижу. — Что? — губы произнесли это раньше, чем Уилл успел остановить себя. Он зажал рукой рот, а разум выдал мысленную тираду. — За стойкой? Я тебя… вижу. Ну конечно. Майк всегда всё видел, разве не так? Уилл медленно поднялся из-за стойки, одёргивая одежду с выражением лица, которое иначе как максимально позорным не назовёшь. Он вдруг осознал, как выглядит: случайная футболка и те же штаны-карго, в которых он рисовал, забрызганные всеми оттенками, какие только существуют. Взгляд метался куда угодно, только не на лицо, о котором Уилл думал слишком долго, и единственное, что удалось выдавить, было тихое и жалкое: — …Майк. В ответ Уиллу широчайше улыбнулись. Черты Майка осветило какое-то чувство, которому Уилл не мог подобрать названия. Зубы показались сквозь те мучительно красивые губы, и Майк сделал первый шаг навстречу. С осторожностью, отметил Уилл. Стоя по другую сторону стойки, куда ближе, чем через весь овощной отдел в «Мартин Шоп-н-Март», несомненное лицо его magnum opus смотрело на Уилла так, будто только что увидело что-то стоящее. — Привет. — Я не могу… не могу поверить, что ты… — В Ирландии? Я знаю. — Тихий смешок вырвался у Майка, когда он стоял, облокотившись о стойку и пытаясь пробить очевидное напряжение. Подперев острый подбородок ладонью и не отводя взгляда от Уилла, Майк смотрел на него со всем вниманием. — Я бы мог сказать то же самое про тебя. Какого чёрта ты делаешь в Ирландии? Уилл схватил ближайшую ручку и принялся крутить её в пальцах, переминаясь с ноги на ногу. — Я, э-э… я здесь живу. Брови Майка поползли вверх. Он медленно поднял подбородок, прищурившись. — …Художественная школа. Это и есть художественная школа? — Художественная школа — да, его оправдание для побега, и то, что Уилл оставил Майку в качестве объяснения. Звонок, который так и не состоялся. Пустое место в Хокинсе, где раньше была оболочка Уилла. Они семь лет не общались, и Майк всё равно помнил. Помнил про художественную школу. — Ну, нет, я учился в Дублине… два года… — Собственный голос звучал чужим, почти испуганным. Майк молчал, только смотрел, мотнув головой с широко открытыми глазами — будто говоря “продолжай”. — Э-э… городская жизнь мне не очень подошла. Вот я и собрал вещи и, э-э… перебрался сюда… — Ирландская глубинка пришлась по душе? — Уилл коротко кивнул. Майк двинулся с места — неторопливо скользнул по галерее, разглядывая несколько работ. На этот раз Уилл наконец смог его нормально рассмотреть: ростом почти метр девяносто, руки всё такие же длинные. Волосы почти той же длины, как и когда Уилл уехал, — тёмные кудри были до середины шеи, верхняя часть собрана в небольшой пучок на затылке. Из-за приближающейся грозы Майк надел джинсовую куртку и чёрную водолазку, чёрные брюки делали длинные ноги ещё длиннее — возможно, сшитые на его рост. — Надо было догадаться, что галерея твоя… проходил мимо несколько раз, было предчувствие, но так и не… — Майк… что ты здесь делаешь? Майк замер, засунув руки в карманах куртки. — Ой, это смешная история, если честно: я здесь пишу статью про собор святого Патрика в Дублине, но мой агент назначил рейс на неделю раньше, чем… — …Ты же знаешь, что я не об этом. Оба замолчали. Уилл стоял за стойкой как вкопанный. Их взгляды встретились впервые за все это время. Казалось, что прошла вечность. Уилл смотрел, как улыбка Майка быстро гаснет, и он начинает хмуриться. Желание сделать всё что угодно под солнцем Гелиоса, лишь бы вернуть улыбку обратно, захлестнуло Уилла с головой, а вина, которую он давно не чувствовал, пропитала каждую клеточку его тела. Ручка едва не сломалась в пальцах: само присутствие Майка одурманило Уилла — мысли путались, а тревогу скрашивал чистый серотонин от того, что Майк здесь и он всё-таки пришёл его искать. — Что, ты ожидал, что я не стану тебя искать? — Майк шагнул ближе, снова встав напротив стойки. — Уилл… я не видел тебя семь чёртовых лет. Я был бы идиотом, если бы снова дал тебе ускользнуть… — Майк… — Уилл. Дай мне сказать… пожалуйста. — Майк наконец преодолел расстояние и взял его руку такими мягкими руками, что Уилл едва не расплакался на месте. Рука была тёплой, якорящей — точь-в-точь как в тот катастрофический Хэллоуин восемьдесят четвёртого. Тот долгий октябрь только усилил недавно осознанные чувства маленького Уилла. — Ты был, и вдруг тебя не стало… ты снова исчез. Я снова тебя потерял… и мы даже не попрощались. Их последнее прощание было тяжёлым. Пусть и односторонним — Уилл махнул рукой, когда Майк покидал дом Байерсов, и в этом жесте была тихая безнадёжность. Уилл смотрел сквозь занавеску, как Майк уезжает. Он понимал, что это было в последний раз в жизни — Уилл прощался не только с мальчишеской влюблённостью, но и с лучшим другом. И это было нормально. Пока Майк и остальные могут жить своей жизнью, всё будет хорошо. Даже больше, чем хорошо. — Можем… можем не здесь? Майк отступил, и якорящее тепло его руки исчезло так быстро, что Уилл еле подавил желание потянуться к нему. Голос Майка — господи, его голос был таким мягким и таким полным понимания. Уилл готов был ущипнуть себя — а вдруг это сон. — Хорошо. Как хочешь, Уилл. — Выпьем кофе… завтра у меня дома? — слова вырвались быстрее, чем он успел их обдумать. Улыбка, которой Уилла одарили в ответ, почти оправдывала всё. Всю боль, все страдания, годы разбитого сердца и молчаливой любви — он сам себе это устроил, лишь бы человек напротив мог жить жизнью, которой, как казалось Уиллу, тот хотел жить. Сияющая улыбка Майка в ту секунду избавила Уилла от всей этой боли. — С каких пор ты пьёшь кофе? Нацарапав адрес и почти насильно вложив скомканную бумажку в руки Майка, Уилл пробормотал быстрое «в половину шестого». Майк глянул на листок с той же детской радостью, повернулся уходить и остановился. Уилл почувствовал, как рука Майка мягко легла на его запястье. Взгляды снова встретились, и тот тихий голос снова сорвался с любимых губ. — Пожалуйста, не… пожалуйста, не делай этого больше. Взгляд Уилла скользнул по высоким скулам и подбородку, остановился на линии губ Майка, и Уилл судорожно выдохнул. Он был уверен, что Афродита смотрит на него сейчас и смеётся, глядя, как краски возвращаются в лицо Майка. Их лица были близко, но прежде чем невидимая сила сделала последний толчок, Майк уже исчез под очередной звон колокольчика. В ту ночь Уилл ворочался до самого рассвета, не в силах унять боль, поселившуюся внутри. Теперь он осознал, что бежать больше не было смысла.