Bury me in metamorphoses (with galatea, my sweet)

ТРИ ДНЯ СПУСТЯ — воскресенье, 16 июля 1995 года. Горевание всегда казалось Уиллу странной вещью. Уилл много слышал о том, как Джонатан оплакивал его в восемьдесят третьем. «Он думал, что тебя больше нет», — тихо говорила Джойс. — «Я никогда не видела его таким… убитым». Джонатан не любил вспоминать тот короткий период, но когда тема всё-таки всплывала, всегда выглядел неловко. Уилл не мог представить, каково это было для Джонатана. Уилл всегда чувствовал, что должен извиниться — будто он был виноват в том, что исчез. Джонатан всякий раз мягко его останавливал — уверенно и без лишних слов. Наблюдать, как мама горюет по Бобу, было тяжело. Но видеть, как ее уничтожает мнимая смерть одного полицейского, было настоящей пыткой. Они прошли такой долгий путь вместе, терпение Хоппера трещало по швам и всё же в конце концов выдержало. Уилл всегда был ахиллесовой пятой Джойс, его объятия взломали защиту, которую она выстраивала, и она проплакала у него на плече весь следующий день. Джойс никогда не хотела выглядеть слабой перед сыновьями, Уилл это знал, но даже самые сильные не выдерживают. Байерсы вместе с Джейн всё же добрались до «Энцо». Поводов для праздника хватало: новый член семьи, продажа дома детства да и сама жизнь. На обратном пути Джейн положила голову Уиллу на плечо — его сестра тоже горевала о своем. Хоппер горевал по Саре иначе — тихо, почти незаметно. Он никогда не говорил о ней, но когда всё же говорил, в уголках глаз появлялась редкая, особая печаль. Джейн всегда улыбалась в такие моменты и тихо поднимала запястье — синий браслет, символ их особой связи, которую ничто не разорвёт. Хоппер всегда говорил, что Джейн спасла ему жизнь, и Уилл ему верил. Смерть была неизбежна, но она преследовала его близких с какой-то нездоровой настойчивостью. Два года назад Уилл посмотрел Смерти прямо в глаза — в самый обычный четверг. Зазвонил рабочий телефон. Уилл не ожидал услышать Хоппера. — Хоп? — растерянно спросил он. — …Привет. — грубоватый голос Хоппера на этот раз звучал… нервно. Уилл уловил возню на фоне, может, даже голос мамы. — Э-э, Уилл… это насчёт Лонни. — Телефон выскользнул из рук и с холодным стуком лёг на деревянную поверхность стола. У Лонни был сердечный приступ. Он не выжил. Возвращаться домой той ночью было тяжело — руки так и не разжали руль, а заходящее солнце слепило глаза. Деклан встретил его у двери, как и всегда. Уилл снял куртку, и каждое его движение было пропитано беспокойством. Он просто стоял, обхватив себя руками. Через несколько секунд его объятия сменились объятиями Деклана — в тот самый момент, когда из глаз потекли первые слёзы. Позже, под безвкусным пледом и со свежей кружкой кофе, правда наконец дала трещину. Руки Деклана медленно двигались по его плечам, а зелёные глаза смотрели так пристально, что хотелось спрятаться. Уилл закутался в плед плотнее. Деклан всегда любил, когда дома холодно. — Он… он был засранцем. Я не должен по нему грустить, ведь так? — Он был твоим отцом, Уилл, — Деклан говорил тихо и чуть монотонно, и по спине Уилла прошёл странный холодок. — Это нормально, что ты расстроился. Он, может, и был плохим отцом, но всё равно твоим. Уилл вздохнул и откинул голову на плечо Деклана. Краем глаза он увидел стопку учебников по психологии на столике. Пришлось подавить поднимающийся страх, застрявший в горле. — …Ты прав. — Горе — странная вещь. Иногда мы убиваемся по мелочам, а иногда не скорбим, когда очень много потеряли. Здесь важен контекст, понимаешь? — Рука Деклана потянулась к щеке Уилла и приподняла подбородок. Он изучающе смотрел на Уилла. Уилл замер, позволяя ему разбирать каждую мысль и чувство по косточкам. Может, он использует этот разговор в какой-нибудь работе — открытый блокнот лежал на журнальном столике, и образ Деклана, торопливо записывающего заметки, мелькнул перед глазами. Если Деклан смотрел в глаза своим пациентам и видел там Уилла, тот бы не удивился. Деклан наклонился. Целовать его в ответ не было сил, Уилл полуприкрыл глаза, и человек перед ним начал меняться: черты поплыли, на коже проявились веснушки, высокие скулы и острый нос — тот, что Уилл думал, остался в Индиане. Разум, обычно путающийся в такие моменты, на этот раз говорил громко и чётко. Сигналы тревоги, предупреждения, всевозможные варианты кричали со всех сторон «уходи». Деклан не был им. Деклан никогда не станет им. А значит, Уилл не мог его любить. Со временем горевать по Лонни стало легче. Секунды в тумане превратились в часы, часы — в дни, жизнь пошла дальше, как шла уже тогда, когда Лонни первый раз ушёл из неё. Жизнь шла как умела — плевала смерти в лицо с жестокой ухмылкой, а Уилл учился справляться с очередной потерей. Горевать получалось все проще — Уилл привык к этому, потому что это было до боли ему знакомо и сопровождало его всю жизнь. Но сейчас всё было иначе. Почему Уилл так глубоко горевал по любви, которой у него не должно было быть? Он сам сказал Майку уйти — сам оттолкнул его снова. Именно это велел ему разум. В тот момент, когда Майк всё признал, весь здравый смысл вылетел в окно, и Уилл сделал то, что умел лучше всего. Оттолкнул. Сидя на подоконнике с идеальной кружкой кофе, Уилл смотрел, как солнце выглядывает из-за грозовых туч. Яркие лучи пробивались сквозь мглу, и взгляд поймал Лорелай — та тихонько махала рукой с той стороны улицы. Уилл едва шевельнул рукой в ответ. Она прижимала к себе букет, судя по всему, ветки мирта, и улыбалась ему мягко, несмотря на его потрёпанный вид. Лорелай чуть приподняла букет, непонятно подмигнула и скрылась за дверью своего дома в мгновение ока. Тупая боль звенела в ушах и разливалась по всему телу, а плед совсем не спасал от холода, не уходившего уже несколько дней. Старые привычки просто так не пропадают, и вот Уилл снова сидит в обломках очередной катастрофы, которую устроил себе сам. Майк ушёл — на этот раз окончательно. Уилл снова его отпустил. Настоящий Майк сейчас, наверное, уже в самолёте — летит обратно в тёплые, открытые объятия Хокинса, который всегда принимал его. Единственным, что от него осталось, было воплощение той чистой муки, что преследовала Уилла последние несколько месяцев. Покрытая гипсом пена пылилась наверху в глубине кладовки, и вскоре вернувшиеся чувства тоже найдут там своё место. Жизнь продолжится даже после второго жестокого убийства его молодого, наивного «я». Тогда Уилл верил в будущее. Будущее, полное D&D, Nintendo и всех сладостей, каких только можно пожелать, и Майк был бы рядом, как всегда. С той самой секунды, как Майк сел на соседние качели, его место по правую руку было закреплено, их мгновенная связь казалась нерушимой. Расстояние и недопонимание не перерезали эти нити, и когда три дня назад Уилл смотрел, как Майк улыбается за своей кружкой кофе, он снова поверил: эта связь всегда была настоящей. Уилл, однако, умел идти против всех обстоятельств: выжил в другом измерении в двенадцать лет и с таким же успехом уничтожил любой шанс на отношения с Майком Уилером тремя короткими словами. Уилл справится. Он всегда справлялся.