Конец - это лишь новое начало

Эграссель ожидал боли. Он ожидал, что схлопывание мира будет похоже на то, как если бы его разорвали на части — медленно, с хрустом костей и треском сухожилий. Он готовился к крику, который застрянет в горле, к последней вспышке сознания перед тем, как кануть в небытие. Но вместо этого была тишина. Абсолютная, ватная, давящая на уши тишина. И темнота — не чёрная, а какая-то серая, как предрассветные сумерки, которые никак не могут перейти в рассвет. Эграссель стоял — или ему казалось, что он стоит — в этой пустоте он не чувствовал ни своего тела, ни плаща, ни ботинок. Только рука. Левая рука всё ещё ощущала тепло чужой ладони. — Ло? — позвал он. Голос прозвучал глухо, как из-под воды. — Я здесь. Лололошка появился из серой мглы — сначала голубые прозрачные очки, потом чёрное худи, потом всё остальное. Он выглядел точно так же, как около башни: уставший, спокойный, с этим своим пугающим принятием реальности. Только шарфа на нём не было. — Где мы? — спросил Эграссель. — Между циклами, — ответил Лололошка. — Пустота, где время не течёт. У нас есть несколько минут, пока новый Архей не начнёт формироваться. Или несколько часов. Или несколько секунд. Здесь сложно с измерениями. — И что мы будем делать? — Ждать. — Лололошка сел прямо в пустоту, и она послушно приняла его, словно невидимое кресло. — И говорить. У нас есть что обсудить. Эграссель помедлил, но тоже опустился. Пустота под ним оказалась упругой, как старая перина. Он провёл рукой по серой мгле — она расступалась, как дым, но не исчезала. — Ты сказал, что мы знакомы сотни циклов, — начал эльф. — Но я не помню ничего, кроме одной жизни. Одной. Той, где я рос в поместье, где отец запирался в лаборатории, где я впервые увидел тебя... — он запнулся. — Где мы познакомились? Лололошка усмехнулся. Беззлобно, почти нежно. — А как ты помнишь наше знакомство? — Академия, — сказал Эграссель. — Мы учились в одной академии. Ты был старше на курс. Носил эти очки и вечно слушал музыку, когда преподаватели что-то объясняли. Я думал, ты высокомерный. — Справедливо, — кивнул Лололошка. — А потом? — Потом ты помог мне на экзамене. Я запутался, и ты... — Эграссель замолчал, потому что воспоминание было ярким, почти болезненным. — Ты просто сел рядом и сказал: «Дыши. Ты слишком зажат». И я выдохнул. И всё получилось. — Такое было в первом цикле, — тихо сказал Лололошка. — Самом первом. Я тогда был таким же наивным, как ты. Не знал, что мир схлопнется через несколько лет. Не знал, что придется убить тебя, чтобы спасти остальных. Серые глаза Лололошки потемнели, стали глубже. — Я держал тебя за руку, пока ты умирал. Ты сказал: «Спасибо». И улыбнулся. А потом мир перезагрузился, и ты ничего не помнил. А я — всё. Эграссель почувствовал, как горло сдавило. Он не мог понять, было ли это воспоминанием, прорвавшимся сквозь циклы, или просто эмпатией к чужой боли. — Почему ты не рассказал мне раньше? В других циклах? — Пробовал. — Лололошка пожал плечами. — Ты не верил. Или думал, что я сошёл с ума. Или злился. Однажды ты назвал меня лжецом и ушёл к отцу. Тот цикл закончился быстрее всех — ты запечатал себя через три дня после нашей ссоры. — А в этом цикле? — В этом цикле я ждал до последнего. Думал, что если не вмешиваться, может быть, всё сложится иначе. Но нет. — Он посмотрел на свои руки. — Твой отец всегда находит способ всё разрушить. Вопрос только во времени.

Воспоминание: Академия Первый цикл.

Эграсселю было шестнадцать — по меркам эльфов почти ребёнок, но уже достаточно взрослый, чтобы носить зелёный плащ с золотой окантовкой и считаться одним из лучших учеников потока. Его светлые волосы были аккуратно зачёсаны назад, заострённые уши торчали из-под прядей, и он старался не смотреть на других учеников слишком долго — особенно на тех, кто был старше. Особенно на одного. Лололошка сидел на подоконнике в западной башне академии, свесив ноги вниз, и слушал музыку в примитивных наушниках, которые изобрел сам. Его форма была расстёгнута, под ней виднелась простая серая футболка. Голубые прозрачные очки отражали солнечный свет, и из-за этого казалось, что его серые глаза светятся. Эграссель сторонился его. Нет, не так. Эграссель завидовал ему. Лололошка был полукровкой — сыном эльфийки и человека, — но при этом его знания были лучше, чем у любого чистокровного эльфа в академии. Он не зубрил, не тренировался до изнеможения, не корпел над свитками по ночам. Он просто делал. И у него всё получалось. — Ты так и будешь пялиться? — спросил Лололошка, не открывая глаз. Эграссель вздрогнул. Он стоял в дверях западной башни, сжимая в руках стопку книг, которые нужно было сдать в библиотеку. Как он оказался здесь, а не на пути к библиотеке, он не понял. Ноги принесли сами. — Я не пялюсь, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я просто... иду мимо. — В западную башню? — Лололошка открыл глаза. Серые, как зимнее небо, они смотрели на эльфа с ленивым любопытством. — Здесь только я и старые карты. Ты заблудился, Эграссель. Он знал его имя. Это почему-то кольнуло. — Я не заблудился. — Эльф сделал шаг вперёд, потом второй. — Просто хотел спросить... — О чём? — О том, как тебе удаётся... — он запнулся, подбирая слова. — ...быть таким спокойным. На экзаменах. На тренировках. Когда вокруг все паникуют, ты просто стоишь и слушаешь. Как? Лололошка снял наушники. Его лицо стало серьёзным. — Ты хочешь узнать секрет? — Да. — Я умер один раз, — сказал Лололошка. — Не в этом теле, не в этой жизни. Но я помню, каково это — когда мир вокруг гаснет. И после этого экзамены кажутся не такими страшными. Эграссель не знал, что ответить. Он подумал, что это шутка. Но серые глаза полукровки смотрели слишком серьёзно. — Ты врёшь, — сказал эльф, отступая. — Возможно, — Лололошка снова надел наушники. — Но ты сам спросил. Он закрыл глаза и отвернулся к окну. Эграссель постоял ещё несколько секунд, потом развернулся и почти выбежал из башни. Сердце колотилось где-то в горле. Он не понимал, почему этот разговор так его задел. Но запомнил его на всю жизнь. Или на все жизни.

Настоящее.

— Я вспомнил, — сказал Эграссель, открывая глаза. — Тот разговор в башне. Ты сказал, что умирал. — Да. — Лололошка сидел напротив, скрестив ноги. — Но не в первом цикле. В том разговоре я уже помнил предыдущие. Просто не говорил тебе правду полностью. Сказал, что умер один раз, хотя на самом деле — сотни. — Почему ты не сказал? — Ты был ребёнком, Эграсса. Тебе было шестнадцать. Я не мог взвалить на тебя тяжесть сотни смертей. Эльф замолчал. В пустоте не было ветра, но ему показалось, что по коже пробежал холодок. — Расскажи мне о Первых, — попросил он. — Настоящих. Какими они были в первом цикле? Лололошка откинулся назад, опираясь на невидимую стену. — В первом цикле их было больше. Не только Вальдхар, Туилин, Гуах, Фалинда, Нардуш и остальные. Были те, кто не выжил в следующих циклах. Они погасли, не возродились. — А мой отец? Лололошка помрачнел. — Тадмавриэль тоже возродится. Всегда возрождается. Он — часть петли, как и ты. Только он помнит с каждым циклом всё больше. В этом цикле он был опаснее, чем в прошлом. В следующем будет ещё опаснее. — И что делать? — То, что я не пробовал раньше. — Лололошка поднялся. Протянул руку. — Увести тебя из Архея. В мир, где его нет. Создать новую реальность, где петля не замкнётся. Эграссель посмотрел на его ладонь. Он вспомнил тот день в академии, когда Лололошка впервые сказал ему: «Дыши». Вспомнил, как его серые глаза смотрели спокойно, с пониманием. Он взял его за руку. — Веди, — сказал эльф.

***

Переход был не таким, как схлопывание. Если смерть Архея была тишиной, то рождение нового мира — музыкой. Эграссель услышал её не ушами, а каждой клеткой: низкий гул, похожий на орган в соборе, потом трели, похожие на птичьи голоса, потом тихий, почти неслышный шёпот, в котором можно было разобрать отдельные слова. «Эграссель». «Не уходи». «Я найду тебя снова». Он открыл глаза. Они стояли посреди поля. Высокая трава, колышущаяся на ветру, и небо — голубое, живое, без единой трещины. Вдалеке виднелись крыши города, но не Архея. Другого города. Стеклянные башни, широкие улицы, дым над трубами. — Добро пожаловать в новый цикл, — сказал Лололошка. Он стоял рядом, и на его плече сидела сова. Серые перья, большие жёлтые глаза, маленький клюв. Сова повернула голову на сто восемьдесят градусов и уставилась на Эграсселя. — Фалинда? — спросил эльф. Сова моргнула. Потом каркнула — коротко, будто подтверждая. — Она будет следить за тобой, пока я не найду способ всё тебе объяснить, — сказал Лололошка. — В этом мире ты не вспомнишь ничего. Ни про циклы, ни про отца, ни про меня. Но Фалинда будет рядом. — А ты? — Я буду искать тебя, — ответил Лололошка. — Как всегда. Он шагнул вперёд и коснулся пальцами щеки Эграсселя. Ладонь была тёплой. — Ты красивый в любом цикле, — сказал он. — Но в этом особенно. Эграссель хотел ответить, но почувствовал, как сознание начинает плыть. Воспоминания о башне, о пустоте, о разговоре — всё это уходило, как вода сквозь пальцы. — Не забывай меня, — прошептал он, не понимая, зачем говорит это. — Не забуду, — ответил Лололошка. — Никогда. Серая сова каркнула и взлетела. А Эграссель закрыл глаза и потерял всё — кроме смутного ощущения, что где-то есть кто-то, кто ждёт его. Кто-то с серыми глазами и тёплыми руками. Кто-то, кто помнит тишину.