Anata no Sensei

      

***

      Воздух в парке — липкий, влажный, пахнущий сырой землёй и чем-то талым. Чужим. Солнце уже поднялось достаточно высоко, ложась на асфальт рваными пятнами, рассеивая остатки утреннего тумана. Снег вдоль дорожек осел, почернел, превратившись в месиво.        Чимин медленно бредёт по аллее, тщательно огибая лужи. Темп его шагов едва заметно сбивается. В голове всё ещё фонит раннее утро. Чужой, наглый голос за спиной. Случайное слово «судьба», за которое он зацепился сильнее, чем следовало. Чимин в судьбу не верит. И всё же не может отпустить эти мысли. И чересчур сладкий кофе, который предназначался не ему.        Он сильнее сжимает в руке стаканчик с инициалами “JK”. Картон под пальцами чуть прогибается.        Рядом раздаются тяжелые, неровные шаги. Чимин сразу их узнаёт. Юнджи. И, судя по шагам — в скверном настроении, впрочем, как и Чимин.  — Ты опоздала, — говорит Чимин, не поднимая головы. Юнджи равняется с ним, тяжело дыша, и фыркает, раздраженно поправляя съехавший шарф.  — У меня машина сдохла. Точнее, аккумулятор. Пришлось вызвать такси.        Чимин кривит губы — почти незаметно. Юнджи достает из кармана смятую салфетку, безуспешно пытаясь стереть грязные брызги с лакированных туфель. — Таксист, кстати, решил, что мы с ним обязаны обсудить смысл жизни. В семь, мать его, утра.        Она бросает на профиль Чимина быстрый, мрачный взгляд. Будто это его вина. И, возможно, так и есть. Ведь эти прогулки по утрам — их гарантированная личная встреча. Оба — трудоголики с плотным графиком работы и внеурочными.  — Ты хоть представляешь, какой это уровень насилия над личностью?        Он не реагирует. Намеренно. Смотрит прямо перед собой, возобновляя шаг. Просто даёт ей выговориться.  — И да, я тоже очень рада тебя видеть, Чимин~а. Пауза. Юнджи осматривает его с головы до ног. — Ты какой-то вялый сегодня... А когда ты в последний раз нормально ел?        Чимин выбирает не отвечать. Врать нет смысла, правда её не порадует. Потому он просто бредёт рядом, глядя в стаканчик в своей руке. На дне — тонкий слой сиропа. Липкий, приторный. Он медленно проворачивает стакан, наблюдая, как сладкая вязкая лужица тянется по дну. Слишком сладко.        Юнджи закатывает глаза, так и не получив ответа.  — Понятно. Ну, спишь ты хоть нормально?        Чимин пожимает плечами. Ему бы не хотелось участвовать в допросе с самого утра, и так голова гудит, но у Юнджи другие планы.        Она резко останавливается. Тонкий слой льда под её каблуками трескается. Юнджи поправляет шарф — тёмно-лиловый, сбившийся на одну сторону. Помада того же оттенка, чуть смазанная у края губ. Под глазами — следы недосыпа. Она всегда красит губы в один и тот же цвет. Слишком броский. Как предупреждение. «Не лезь — убьёт». Это её способ разговаривать с миром — быть настолько отталкивающей, насколько возможно, чтобы люди сами держали дистанцию.       Людей Юнджи не любит. Как и Чимин. На этом они когда-то и сошлись. Только Чимин — выборочно. А Юнджи — всех. Как вид. Мужчин — особенно.        И она этого не скрывает, напротив: как в повседневной жизни, так и в рамках корпоративных будней книжного редактора умело шутит на грани пассивной агрессии и брезгливо поджимает яркие губы. Чимин это в ней обожает, но не тогда, когда её яд направлен на него:  — Ты был в отпуске три недели! Две из них меня в Сеуле не было. Ты хоть на улице был?!  — Каждый день.  — Ага, бля! На пробежке, максимум в магазин. И к бабуле пару раз съездил. Чимин~а! — Она аж притопывает, забрызгивая его кроссовки. — Может… мне ей позвонить?        Он замирает. Не двигается. Даже о пятнах на обуви подумать не успевает. Прикрывает глаза, делает вдох. Слишком короткий, резкий. Пальцы сжимают стакан сильнее, чем нужно. Картон тихо хрустит.  — Ты продолжаешь терапию?  — У меня всё и так нормально. — Слова выходят раньше, чем он успевает их обдумать.        Юнджи демонстративно закатывает глаза.  — Кончай пиздеть, я тебя знаю как облупленного, — бросает она и тут же машинально тянется поправить ворот его куртки. Он косится на неё, поджимает губы, но не отстраняется. Только отводит взгляд. Юнджи прищуривается.  — Ты снова нихуя не ешь. И нихуя не спишь. И терапию ты закинул. — Она коротко тычет пальцем ему в грудь. — Снова загоняешься своим спортом и питанием!        Он отворачивается, будто это может его от неё спрятать. Взрослый мужчина, сам вправе принимать решения, но ему стыдно.  — Не начинай.  — Я уже.        Ветер цепляет её волосы, выбивает пряди из-под шарфа. Она раздражённо убирает их за ухо.  — Как роман?  — В процессе.  — То есть никак.        Чимин молчит.        Юнджи цокает.  — Чимин~а, так не может больше продолжаться! Мы оба знаем, чем это закончится.        Он фыркает и возобновляет шаг. Юнджи догоняет. Чимин заставляет себя сделать хотя бы один глубокий вдох. Не получается, грудную клетку будто сдавило изнутри. Челюсть сжимается сама собой. Он злится. На себя. Не на неё.  — Ты как натянутая струна. Потрахайся уже хотя бы, — говорит Юнджи буднично. — Может, хоть немного отпустит.        Он смотрит на неё. Долго. Пристально.  — Это ты сейчас как редактор… или как друг?  — Это я сейчас как человек, которому не похуй. Позвони Мингю или кого ты там трахал последним. Выпусти пар. И запишись к доктору.        Он отворачивается, ускоряет шаг.  — Я в порядке. — Ровно. Даже слишком.  — Да. Я вижу.        Она не спорит. И не смотрит на него, когда говорит. И от этого — только хуже.  — Ладно… мам. — Вдох. Сбился. Выдох — резкий. Он устал. Не физически. Глубже. И сам знает, что она права. Просто… не сейчас.        Парк заканчивается. Впереди уже виден его жилой комплекс. Серый, ровный, привычный. Его личный бастион одиночества и спокойствия из стекла и бетона. Сейчас они разойдутся, допрос окончится, и останется просто дожить этот день.  — Я же люблю тебя, дурачок, — говорит Юнджи, как будто это тоже упрёк. Её холодные пальцы касаются его щеки. Осторожно.        Чимин замирает. Если Мин Юнджи дошла до проявления эмоциональной привязанности, то дело дрянь. Разговор этот ещё явно не окончен.  — Прости. — Он действительно не хочет заставлять её беспокоиться.        Чимин заключает сгорбившуюся, хрупкую фигуру в объятия. Сжимает намного сильнее, чем собирался. Юнджи кряхтит, но не отступает, а обнимает крепко в ответ, поглаживая по спине. Чимин на секунду забывает держать себя, окутанный её теплом и резковатым ароматом духов, позволяет себе на минуту расслабиться.  — Давай вечером сходим куда-то. Вкусно поедим? — Он решает пойти на мировую первым, для её успокоения. Есть он снова ничего не планирует.  — Хорошо. Но я буду пить.  — Что ж, тогда я твой трезвый водитель. Как и всегда, — вздыхает Чимин, окончательно капитулируя.

***

      Чимин сидит в аудитории для собраний с идеально прямой спиной, по его ощущениям — уже целую вечность. Его волосы, как и всегда, уложены так, словно над ними полчаса колдовал стилист. Белоснежная рубашка хрустит при каждом микродвижении, а очередной серый костюм сидит так, будто его кроили прямо на Чимине. На нём — ни единой складки. Ни единой пылинки. Чего нельзя сказать о кабинете.       Чимину «повезло» сесть прямо в полосу яркого весеннего света, льющегося из окна. И теперь он наблюдает тысячи — нет, миллионы — пылинок. Они танцуют в луче, оседают на лакированном столе, вьются в воздухе. Лезут в лёгкие.       Он дышит поверхностно. Короче. Тише. Не втягивать. Вот бы можно было и вовсе перестать дышать, но воздуха не хватает, и ему приходится сделать прерывистый вздох. Тупая боль от недосыпа только усиливается, особенно от того, как над дверью монотонно тикают настенные часы. Тик. Так. Тик-так.       На фоне всего этого вещает заведующий кафедрой. Его голос — сиплый, скрипучий, прокуренный — царапает слух. — Таким образом, система лекционных… кхм-кхм… лекци… кхр-р-р… Он прерывается влажным, булькающим покашливанием. У Чимина челюсть сводит.        Как же он хочет, чтобы эта пытка поскорее закончилась. — Как вы знаете… кхе… наша политика…       С грохотом отворяется дверь. Чимин вздрагивает, но моментально возвращает себе контроль над телом. Он медленно, игнорируя мышечный спазм в шее, поворачивает голову в сторону двери.       Парень — а правильнее будет сказать, молодой мужчина — входит так, будто не опоздал, а сделал одолжение, появившись. Спокойно. Уверенно. Без спешки. Слишком уверенно для человека, который только что нарушил регламент. В свой первый же день. На целый час!       Костюм-тройка идеально сидит. Серый, в тонкую клетку, ткань плотная, дорогая — не массмаркет. Рубашка белая, безукоризненно отглаженная. Галстук тёмно-синий, завязан так, будто это не утро и не спешка, а продуманный жест. Ни одной лишней детали.       Затем Чимин замечает часы. Дорогие. Не показные — знающие. Он не просто умеет одеваться. Понимает, что носит.        Волосы уложены небрежно ровно настолько, чтобы выглядеть стильно. Лицо — слишком… доброжелательное и спокойное. Чимин даже отводит взгляд на секунду. Он его уже раздражает. Особенно раздражают слишком идеальные зубы. И эта улыбка — открытая, тёплая, будто он здесь свой. Будто имеет на это право.       Новенький нарочито низко кланяется заведующему и всем присутствующим. — О, а вот и наш дорогой Хосок-щи! — восклицает заведующий кафедрой Чхве, прокашлявшись. Его подхалимский тон лишь подтверждает догадки Чимина.  — Прошу любить и жаловать нашего нового преподавателя курса классической японской поэзии и… современной японской литературы — господина Чон Хосока!       У Чимина дёргается глаз. Курс современной японской литературы вчера ещё даже не существовал. Два года. Два года он уговаривал начальство о его создании, а тут приходит этот…        Уйдя в свои яростные мысли, он совсем не замечает, как на соседнее кресло опускается его новый коллега. От него пахнет дорого и приятно. Лёгким, морским, освежающим. Чем-то раздражающе живым. — Чон Хосок, — он улыбается и протягивает руку. — Я так понимаю, ты Пак Чимин? Человек, благодаря которому средний возраст в этом коллективе со ста пятидесяти сменился на бодренькие сто двадцать?       Чимин секунду обдумывает сказанное, уголок губ приподнимается в лёгкой ухмылке. Он просто смотрит на протянутую руку. Очередное влажное «кхм-кхм» от заведующего возвращает его к реальности.       Контакт с чужой кожей сейчас ощущается лишним. Но Хосок смотрит слишком открыто. Будто не сомневается в своём очаровании ни на секунду. И не только он. Все смотрят.       Чимин коротко пожимает его ладонь. Тёплая. Сухая. — Приятно познакомиться, Хосок-щи. — Можешь звать меня хёном, — Хосок говорит параллельно со своим непосредственным начальником и выглядит так, будто его это ни капли не смущает. Непозволительная наглость.        Но он игнорирует все косые взгляды и придвигает свой стул ближе к Чимину. Чимин не реагирует, лишь едва заметно сжимает губы. Госпожа О, которая сидит в конце стола по другую сторону от них, бросает на них явно заинтересованный взгляд.       Невнятный и совершенно неинформативный монолог заведующего продолжается ещё минут двадцать. Он вспоминает времена своей молодости, отмечает, что раньше всё было проще и лучше: — …помню, как в 1987 году мы реформировали кафедру… — Войска императора Суй Ян-ди окружали Пхеньян в 612 году… — шепчет издевательски Хосок, но никто, кроме Чимина, этого не слышит. Чимин едва слышно фыркает. Слишком тихо, чтобы это можно было назвать смехом. Но достаточно, чтобы выдать его реакцию. — Ты выглядишь так, будто готов убивать, — шепчет, мягко улыбаясь, Хосок. — Вы хотите что-то добавить, Чимин-щи? — госпожа О обращает на него внимание всей кафедры.       Но Хосок не даёт Чимину даже секунды на размышление. — Ох, прошу прощения! — Чон встаёт и низко кланяется, практически касаясь стола лбом. — Это всё моя вина. Я просто уговариваю Чимин-щи провести мне экскурсию по университету и кампусу, но он отказывается.       Чимин от подобной наглости открывает рот. — Чимин-щи! — возмущается заведующий Чхве. — Почему же вы отказываетесь? — Я боюсь, что для того, чтобы всё мне показать, господину Паку понадобится несколько часов, — снова отвечает за них двоих, не давая Чимину даже возможности открыть рот. Хосок делает театральную паузу, смотря поочерёдно на всех присутствующих.  — Но тогда мы опоздаем в ресторан, который я забронировал, чтобы поприветствовать и угостить моих уважаемых коллег. — Ах, да… — заведующий снова прокашливается. — Я рад вам всем сообщить, что на шесть вечера нас ждёт неформальное собрание кафедры. Явка обязательна.       Он переводит взгляд на часы, на которых уже практически час дня. — Что ж, тогда нам придётся закончить пораньше. — Какое мудрое решение, господин Чхве! — Хосок выглядит настолько счастливым, будто он золотистый ретривер, которому отдали команду «гулять».       Пальцы Чимина под столом всё сильнее сжимаются, больно впиваясь ногтями в ладони. Ему теперь придётся сообщить Юнджи, что их ужин отменяется. Дополнительная головная боль. — Чимин-щи, будьте так добры провести экскурсию для Хосока-щи по кафедре и по кампусу. — И библиотеке! — добавляет Хосок. — И библиотеке, — заведующий одобрительно кивает.

***

      Спустя пятнадцать минут Чимин и сам не понимает, как это произошло, но Хосок выводит его на улицу. Свежий воздух хотя бы немного выводит Чимина из оцепенения. — Хосок-щи, куда мы идём?       Чимин ощущает себя так, будто за всем происходящим наблюдает из-под толщи воды. — Конечно же обедать, Чимин-щи! От бубнежа этого старого маразматика у меня разболелась голова. И я голоден.       Чимин недоумённо моргает в ответ на приглашение и обезоруживающую улыбку. — А как же экскурсия? — Экскурсия? — Хосок останавливается и сводит брови, будто не понимая, о чём вообще речь. — А-а-а, вы об этом. Что ж, это был просто предлог, чтобы поскорее закончить ностальгию господина Чхве. Я проучился здесь три семестра, моих воспоминаний мне будет вполне достаточно.       Чимин лишь думает о том, что ему нужно больше кофеина и выпить болеутоляющее, когда его второй раз за день бесцеремонно тянут за рукав. В этот раз — в сторону парковки. Чертовски раздражающе, но он не сопротивляется. Обед с новым раздражающим коллегой всё ещё лучше, чем ещё хоть секунду провести в пыльном грязном помещении в компании «любимых» коллег.