Ho il cuore pieno d'amore

- Ты правда считаешь что я должен был пропустить тебя тогда? Даже стюарды пришли к выводу, что я прав, а ты все продолжаешь ныть. У вас в «Мерседес» всех такими растят или ты с рождения плачешься от любой жесткости? - С твоей стороны была не жесткость, а буквально создание аварийной ситуации. Мы могли оба сойти с трассы. Но конечно, для великого Макса Ферстаппена, чемпиона мира, это мелочи. Какая-то гонка в Испании, подумаешь, сход. - Этим мы с тобой и отличаемся, Рассел. Ты считаешь, что успех дает повод расслабиться. Я же привык выжимать максимум при любых обстоятельствах. Даже будь я десятикратным чемпионом мира, я бы все равно рвался в бой каждый чертов круг, совершая обгоны на грани. У тебя же яиц на подобное не хватит. Ты мнишь себя особенным, раз попал в такую крутую команду и можешь побеждать в этом сезоне наравне со мной и Макларен, но дай твой болид, например, Леклеру, он бы выдавал лучший результат чем ты. И он бы точно не плакался по радио как ты сегодня. - Ты просто бесишься, что перестал побеждать. Тебя нокаутируют какие-то мальчишки из папайя рулс. - Ты побеждать даже не начинал. Так что не думай, что имеешь право рассуждать о подобном. Вероятно, и не начнешь, Кими намного талантливее тебя и скоро он начнет тебя обходить, даже будучи новичком. Шарль стоял и слушал этот словесный поединок как вкопанный. Нет, он конечно знал о не самых сладких взаимоотношениях Джорджа Рассела и Макса Ферстаппена, но чтобы они доходили до такого? Да еще и в темноте между боксами команд. Самому Леклеру давно было пора покинуть паддок, но он как раз услышал обрывки этого диалога когда направлялся к выходу. Он сам не знал почему остался на месте и дослушал. Возможно ему было просто интересно, а возможно он был рад услышать голос Макса в любой момент. Их боксы в этом сезоне находились рядом, поэтому они часто пересекались, однако обычно обменивались простым «Привет» и рукопожатием, после чего их обоих утаскивали за собой инженеры. Поэтому пусть физически Макс и Шарль находились очень близко, на самом деле между ними была пропасть в виде ожиданий команд. Феррари вообще очень странно относились к фигуре Макса и его взаимоотношениям с Шарлем. С одной стороны, все прекрасно знали что эти двое знакомы с самого картинга, и поэтому легко принимали их частые контакты. А ведь они и правда были частые, чаще чем у других. Шарль даже слышал мнение, что он единственный пилот прямо сейчас, которого Ферстаппен по-настоящему уважает. Макс видел в нем равного себе, того, кто не остановится ни перед чем, чтобы победить. И, разумеется, Леклер был знаком с популярной присказкой «Only Charles knows how to dance with Max». Ему льстило подобное сравнение их соперничества. Но у всего этого была и обратная сторона: пусть Шарль и знал как обращаться с Максом когда они находятся колесом к колесу, он не мог превзойти Ферстаппена. Глупо винить его в том что в 2022 году Феррари не смогли завоевать долгожданный титул. Команда и сама прекрасно понимала, что облажалась самостоятельно и без помощи быка и его команды. Однако неприятное послевкусие все же иногда всплывало в тихих ностальгических разговорах на базе в Маранелло. Самому Шарлю было наплевать что там говорили о Максе и как его судили. Он боготворил четырехкратного чемпиона. Когда они боролись в гонке Шарль испытывал такую эйфорию, которую было сложно переплюнуть чем-либо. Пожалуй, только его собственный титул мог превзойти тот искренний восторг, с которым Леклер относился к их с Ферстаппеном дуэлям на трассе. Однако его чувства давно вышли за пределы обычного восторга и превозношения Макса как кумира. Шарль был по-настоящему влюблен в этого бешенного льва. Разумеется, основой для этих чувств стал именно их совместный гоночный опыт. Но в какой-то момент монегаск стал подмечать детали личности Макса. Не того Mad Max, который был в болиде на скорости 300 километров в час, а того, который появлялся в паддоке до или сразу после гонки. Он любил его умение выстраивать личные границы с журналистами. Сам Шарль частенько отвечал на вопросы, которые ему не нравились, делая это ради команды и ее имиджа. Макс же не заботился о таком эфемерном понятии как «имидж», он «был здесь чтобы выигрывать, а не для того чтобы его любили». Голландец даже и не подозревал, что за это один пилот итальянской команды и любит его. Шарлю нравилось отношение Макса к новичкам. Ферстаппен сам испытал на себе не самый теплый прием в паддоке, и сейчас, уже будучи авторитетом, старался принять зеленых пилотов как можно мягче. Его взаимодействия с Кими бесконечно умиляли монегаска, совместные активности и просто общение с Габи искренне веселили. Макс никогда не позволял себе пройтись грубо по кому-то из новеньких, если его о них спрашивали, хотя спокойно мог жестко прокомментировать действия кого-то из более старых пилотов. Но больше всего с ума Шарль сходил с контрастов голландца. Иногда, после неудачных квалификаций, когда Леклер покидал боксы, он смотрел на Макса, чей болид готовили к Q3, и видел эти ледяные глаза, внимательно читающие вовремя поданную телеметрию или же просто смотрящие вперед с некоторой дикостью. Даже когда машина просто стояла на месте, Макс уже был мысленно на трассе, уничтожая соперников. Однако выбираясь из кокпита, Ферстаппен мог уже через секунду заливисто смеяться, становясь похожим на самого довольного кота. Закрыв глаза, Шарль мог воссоздать счастливое лицо Макса в малейших подробностях. Улыбка первого пилота быков была широкой, невольно создающей складки в районе жевательных мышц. Одновременно с этим Макс обычно незаметно даже для себя прищуривался и его глаза из обжигающего льда превращались в омытое морем стекло, невероятно приятное на ощупь и рассеивающее в себе солнечные лучи, создавая невероятную палитру. Его движения становились мягче, плечи опускались. Иногда голландец непроизвольно проводил рукой по волосам, как будто убирая их за ухо. Это движение казалось Шарлю таким по-детски милым, что он искренне радовался когда Макс делал подобное в разговоре с ним. А разговаривали они довольно часто для пилотов разных команд. Макс и правда выделял Шарля. На подиуме они всегда щедро обливали друг друга шампанским, а когда делали общее фото, если GP поднимался к ним, Макс делал так чтобы его гоночный инженер становился именно между ним и третьим пилотом, а не между ними с Шарлем. На пресс-конференциях Ферстаппен мог спокойно, не обращая внимания на разговор журналистов с другим пилотом, целиком повернуться к Леклеру и начать оживленно с ним что-то обсуждать. Когда же разговор инициировал сам Шарль, голландец охотно отвечал ему, причем не односложно, а создавая почву для дальнейших рассуждений. Когда монегаск в своем немного лиричном порыве подходил поздравить Макса с успешной квалификацией или гонкой, этот немного взъерошенный лев улыбался Шарлю искренне, и отвечал ему не ограниченным «спасибо», а чуть ли не рассыпался в благодарностях. И пусть с другими пилотами ничего подобного у Макса не было, никогда и толика из сделанного пилотом Red Bull не выходила за рамки приятельского отношения. Теплого, но приятельского. В то время как Шарль хотел не просто назвать его другом. Леклер мечтал о том, чтобы голландец был его партнером, тем, кого он мог целовать и прижимать к себе в самые интимные моменты. Сколько раз после тяжелых для Макса дней Шарлю хотелось подойти к нему и подарить самые теплые объятия на которые был способен. Сколько раз после стычек Ферстаппена с другими пилотами монегаск мечтал успокоить разъяренного льва простым поглаживанием по плечу, щеке, макушке. Шарль мечтал зарыться в чудесные пшеничные волосы Макса, немного оттянуть их, чтобы подставить широкую шею голландца под собственные губы. А губы самого Ферстаппена… были для Леклера чем-то из разряда самого сладкого запретного плода. Он не раз подмечал как Макс непроизвольно сжимал их или даже кусал пока ждал, когда журналист закончит свой вопрос. Иногда случалось и такое, что пилот Red Bull после долгой и изнуряющей гонки, например в Сингапуре, облизывал свои губы как только снимал шлем и балаклаву. В такие моменты Леклеру было особенного тяжело сдерживаться, чтобы не подойти и самому попробовать на вкус четырехкратного чемпиона мира. Шарль много раз представлял как бы он целовал объекта своих желаний: иногда это был бы грубый, требовательный поцелуй, иногда почти невесомый и успокаивающий, а порой нежный и дарящий всю любовь которая была в сердце монегаска. Эти фантазии окрыляли, но в то же время били в самую глубину души, так как горькое осознание невозможности подобного было тяжелейшим наказанием для сердца монегаска. Ведь Макс никогда не замечал его пристальных взглядов. Подобного чувства, граничащего с одержимостью, Леклер не испытывал никогда и ни к кому. У него были отношения с парнями, с девушками, иногда это даже выливалось в глубокую привязанность, как например с Алекс. Он даже по-своему любил ее, но не так как Ферстаппена. И Шарль был честен со своей официальной партнершей. Сама Александра согласилась на подобные условия: им обоим было просто приятно и удобно проводить друг с другом время, а также избавляло их обоих от ненужных вопросов со стороны семей и прессы. Лео был их общим ребенком, в котором они души не чаяли. Иногда Алекс даже могла поддержать Леклера после тяжелого дня, когда тому не удавалось ни на секунду пересечься с объектом его обожания. В момент когда Шарль услышал в перепалке Рассела и Макса свою фамилию, у него потеплело на душе, а когда он осознал, что Ферстаппен буквально поставил его в пример, монегаск расплылся в самой настоящей улыбке Чеширского кота. Он пытался заставить себя уйти сразу после того как спор пилотов Mercedes и Red Bull сошел на нет, чтобы никто из них не застал его в таком состоянии. Но стоило ему немного промедлить, как он увидел взмыленного Джорджа, вылетающего из места, где тот только что в который раз поругался с Ферстаппеном. К счастью, англичанин даже не обратил на стоящего недалеко и лыбящесего Леклера и быстро ушел к выходу. Шарль думал, что Макс выскочит сразу после Рассела, однако он все не выходил и не выходил. Монегаску захотелось подойти к нему и попытаться успокоить. Пусть это и было чем-то сильно большим, чем позволяли их отношения. Но он решился. Мягкой поступью он приблизился к боксу Макса. И подойдя сильно ближе чем делал это когда-либо, он тихонько позвал: - Макс..? Ответа не последовало. Внутри у Леклера сердце тут же ушло в пятки. Он решил, что это было неуместно. Ему хотелось убежать и навсегда забыть, что он сотворил подобное. Но еще больше ему хотелось, чтобы сам Макс никогда не вспоминал об этом странном порыве монегаска. - Шарль? Сердце Леклера сделало кульбит. - Я видел разъяренного Джорджа, выбегавшего отсюда, у вас все в порядке? Дурень. Вместо того чтобы отвлечь Макса от наверняка мрачных мыслей у него в голове, он только глубже окунул того в эту вязкую жижу. - Ты подслушивал? - ледяным тоном отозвался голландец. - Я двигался к выходу из своих боксов и услышал разговор на повышенных тонах в почти полной темноте. Мне стало любопытно что происходит и кто додумался ругаться ночью наедине, когда все уже ушли, - Шарль даже не соврал. Изначально так и было. Но он задержался дольше положенного и прекрасно это понимал. Спустя пару минут тишины Леклер все же получил ответ: - И много ты слышал? Пилот Феррари не знал как на это ответить. Он не хотел показаться излишне любопытным и даже немного одержимым кем-то из этих двух, но с другой стороны не раскрыв правду, он не сможет поддержать Макса. А он шагнул к нему в темноту именно ради этого. - Достаточно. Мне показалось вы были чересчур резки друг с другом. Однако с большей частью твоих слов я могу согласиться. Из темноты показался Ферстаппен. Он смотрел на Шарля не моргая, пытаясь понять, сказал тот правду или просто решил отмазаться вежливостью. - Но, как бы невыносим Рассел ни был, накидываться на него - не самая хорошая затея, - осторожно продолжил Леклер, - он все же надолго запоминает обиды, может однажды вернуть тебе сказанное. Только уже на трассе. И это будет куда менее приятно чем просто слова. - Хорошо знаком с натурой дивы? - мгновенно отреагировал голландец. Его глаза в появившемся прищуре все еще были ледяными, отчего у Шарля внутри что-то заныло. - Мы все же некоторое время были рядом в младших гоночных сериях, - ага, конечно, просто были рядом, - пока ты уже вовсю развлекался в Формуле 1. Идиот. Зачем было это добавлять. Прозвучало немного обиженно и даже осуждающе. Максу это точно не понравится. - Хорошо с ним было гоняться тогда? - с наигранным любопытством спросил Ферстаппен. - Если ты хочешь знать всегда ли он был так невыносим, то да, всегда, - с улыбкой ответил Шарль. Макс позволил себе горько усмехнуться. Однако после этого он отвел взгляд в сторону и довольно небрежно бросил: - У нас с ним все в порядке. Мы часто препираемся, такой азарт, знаешь ли. Людям вроде даже нравится. Макс непонимающе мотнул головой и снова усмехнулся. Затем, посерьезнев, продолжил: - Спасибо, что проявил участие. Правда, думаю, ты зря потратил время, все же твоя девушка уже заждалась тебя. Не заставляй ее скучать еще дольше, будь джентельменом. Этот пронизывающий холод в словах голландца ударил Шарля под дых. Ему хотелось закричать, признаться Максу в том, что ему не нужно к Алекс если есть возможность провести время с ним. С НИМ. Но в сердце уже образовалась трещина. Он почувствовал, что Ферстаппен воспринимает его только как хорошего соперника, и ничего ближе между ними быть не может. Леклер разочарованно ответил: - Да, ты наверное прав. Увидимся в Канаде? - Да, Шарль. Увидимся в Канаде, - ответил Макс, все еще смотря в сторону. Монегаск развернулся и пропубнил себе под нос: «Quel idiot je suis!» . Он отлетел как ошпаренный от боксов Red Bull. Наверное Макс это заметил. Хотя, вероятно, даже не придал этому значения. Подумал, что Леклер отчаянно стремится поскорее увидеться со своей девушкой. Шарль заставлял себя не плакать, когда спешно шел к выходу, но слезы застилали глаза. Как он мог понадеяться, что ледяная глыба по имени Макс Ферстаппен будет тепло с ним болтать? И главное о чем? О проблемах во время гонки? Максималист Ферстаппен никогда до такого не дойдет. Он однозначно переживет это сам. И Шарль ему точно не нужен. Из темноты два светящихся, как у хищника, глаза смотрели на стремительно удаляющуюся фигуру. В них читались усталость и сожаление. Сожаление о том, что все вышло именно так. И это сожаление будет с этими глазами ближайшие 2 недели.