Искра под пеплом

Лес Гаолина был старым и мрачным. Огромные деревья с переплетёнными корнями тянулись к небу, закрывая его плотным пологом листвы даже в полдень. Здесь почти не было солнца — только рассеянный зелёный свет, который делал всё вокруг похожим на дно моря. Воздух пах сыростью, прелыми листьями и чем-то ещё — тем сладковатым запахом, который появляется там, где живёт много людей в тесноте, без возможности нормально мыться. Лагерь партизан располагался в низине, между двумя скальными выступами. Сверху его не было видно — кроны деревьев сливались в сплошной зелёный шатёр, а дым от костров уходил в расщелины и рассеивался, не поднимаясь вверх. Леви выбрал это место год назад, когда их отряд насчитывал всего семь человек. Сейчас их было двадцать три. Леви сидел на корточках у костра и чистил меч. Движения его были отточенными, почти механическими — тряпка, смоченная маслом, проходила по лезвию раз, другой, третий. Он не смотрел на то, что делал, — его глаза были устремлены в огонь, но взгляд уходил куда-то внутрь, в те глубины, куда никто из живущих не имел доступа. — Леви, — раздался голос справа. — Ты уже два часа это делаешь. Меч скоро сотрётся в пыль. Леви не ответил. Он знал, кто это. Фарлан — единственный, кто осмеливался шутить, когда Леви был в таком настроении. Светлый, веснушчатый, с вечно растрёпанными волосами и лисьими глазами. Ему было семнадцать, и он выглядел младше — тощая шея, острые ключицы, выступающие из-под драной рубахи. Но в драке Фарлан был быстр как змея. Леви сам учил его. — Я серьезно, — Фарлан подсел ближе, протягивая кружку с какой-то мутной жидкостью. — Пей. Это не чай, конечно, но хоть горячее. Леви взял кружку, понюхал, поморщился, но сделал глоток. Ошпарило горло. Травяной отвар с добавлением сосновой коры — другого напитка у них не было уже две недели. — Запасы? — спросил Леви коротко, не поднимая головы. — Плохо, — Фарлан перестал улыбаться. — Изабель сегодня ходила к ловушкам — пусто. В лесу дичь кончилась. Мы обобрали всё, что можно, в радиусе трёх дней пути. Если завтра не возьмём обоз, будем жевать кору и охотиться на крыс. Леви отставил кружку. — Кто на разведке? — Рик и Майло. Вернутся к вечеру. Рик говорил, что обоз с провизией должен пройти через восточный тракт послезавтра. Охрана — двадцать солдат, не больше. Возьмём. — Возьмём, — повторил Леви, словно пробуя слово на вкус. — Но сначала проверим. В прошлый раз нас чуть не зажали с двух сторон. — В прошлый раз был Гюнтер, — Фарлан сплюнул в костёр. — Он не умеет читать карту. — Гюнтер мёртв. Не оскорбляй мёртвых. Фарлан замолчал. На несколько секунд воцарилась тишина, нарушаемая только треском дров. Потом Леви убрал меч в ножны, поднялся и оглядел лагерь. Это был не лагерь в том смысле, который вкладывают в это слово военные. Не было палаток — только шалаши из веток и плащей, натянутых между деревьями. Не было аккуратных рядов костров — несколько очагов, разбросанных хаотично, чтобы сверху нельзя было сосчитать количество людей по дыму. Не было строевой подготовки и чёткой иерархии. Было только одно правило: слушаться Леви. Ибо Леви держал их в живых. Вот девочка лет двенадцати перевязывает рану мальчику на год младше — тот порезал ногу о камень, когда ставил силки. Девочка делает это умело, пальцы её не дрожат, хотя бинт — грязная тряпка, а вместо мази — растёртые листья подорожника. Мальчик не плачет. Они давно не плачут. Вот двое парней, лет по пятнадцать, тренируются с деревянными мечами. Удары резкие, злые — не игра, а настоящая работа. Тот, что повыше, пропускает удар по рёбрам, шипит, но не останавливается. Они знают, что если не научатся драться, умрут. Просто и без соплей. Вот девочка с луком — Изабель. Она сидит на поваленном стволе, натягивая тетиву, и проверяет стрелы. Каждую. Оперение, наконечник, древко. Её руки двигаются быстро и точно, как у часового механизма. Лицо у Изабель кукольное — большие глаза, пухлые губы, рыжие волосы, вечно выбивающиеся из хвостиков. Ей пятнадцать, но выглядит на двенадцать. Это обманчиво. Она убила четырнадцать солдат за три месяца. — Леви, — Изабель подняла голову, когда он проходил мимо. — У нас осталось семнадцать стрел. Три с тупыми наконечниками — только для птиц. Завтра нужно будет сделать новые. — Древесина есть? — Есть. Но нужны наконечники. Железо кончилось. Придётся снимать с трупов в следующей засаде. Леви кивнул. Железо. Еда. Лекарства. Всё кончается, всё нужно добывать с боем. Они выживали за счёт того, что отнимали у армии Огня. Круг замыкался. Они становились тем, против чего боролись. — Леви, — снова Изабель. — Ты ел сегодня? Леви промолчал. — Я так и думала, — она вздохнула, достала из-за пазухи половину лепёшки, завёрнутой в лист, и протянула ему. — Ешь. Ты нужен нам живым и сильным, а не доходягой. — Детям нужнее, — ответил Леви, но лепёшку взял. Разломил на две части. Одну отдал обратно. — Съешь с Фарланом. Изабель не стала спорить. Она знала, что это бесполезно.

***

Леви отошёл от костра и направился к краю лагеря, туда, где за скальным выступом был оборудован импровизированный лазарет. Там, под навесом из плащей, лежали трое. Двое — с ожогами после последней стычки. Третий — мальчик лет одиннадцати, у которого началась гангрена на пальцах ноги. Он их лечил. Не потому, что умел — медицине его никто не учил. Просто он видел, как умирают люди от заражения, и понял, что если не отрезать гниющую плоть, смерть будет мучительной. Так он научился ампутировать. Грязным ножом. Без обезболивания. Сегодня была очередь мальчика. — Как его зовут? — спросил Леви у девочки, которая сидела рядом с раненым. Она была старшей в лазарете, её звали Мира, ей было шестнадцать. — Тим, — ответила Мира. — Его привели три дня назад. Он из деревни, которую сожгли за отказ платить дань. У него никого нет. — Тим, — Леви опустился на колени перед мальчиком. Тот смотрел на него мутными от жара глазами. — Я буду резать. Больно. Ты будешь кричать. Не стыдно. Но ты не должен дёргаться, иначе я отрежу больше, чем нужно. Понял? Мальчик кивнул. Губы его тряслись. — Мира, держи его за плечи. Фарлан, стой наготове — если начнёт брыкаться, сядь ему на ноги. Фарлан, который подошёл следом, молча кивнул. Он видел это уже много раз. Каждый раз это было тяжело. Каждый раз хотелось отвернуться. Но нельзя. Потому что Леви смотрит. И если Леви может это делать, то и они могут. Леви достал нож. Не тот, которым он дрался, — тот был слишком ценным. Обычный нож, сточенный до остроты бритвы, с деревянной ручкой, обмотанной верёвкой. Он прокалил лезвие над огнём, потом плеснул на него остатками самогона — единственное дезинфицирующее средство, которое у них было. — Тим. Смотри на меня. Мальчик поднял глаза. Леви смотрел на него спокойно, без жалости, но и без жестокости. Так смотрят на неизбежное. — Сейчас я отрежу тебе два пальца. Они всё равно мёртвые. Ты их не чувствуешь. Больно будет, когда я начну резать живое. Но это будет быстро. Я умею быстро. Обещаю. — Я боюсь, — прошептал Тим. — Знаю, — Леви положил свободную руку ему на лоб. — Бояться не стыдно. Стыдно сдаться. Ты не сдашься? — Не сдамся, — выдохнул мальчик. — Хорошо. Леви начал резать. Мальчик закричал. Леви не останавливался.

***

Через час, когда всё было кончено, пальцы лежали в тряпке, нога была перевязана, а мальчик уснул в бреду, Леви отошёл к ручью — мыть руки. Он мыл их долго, тщательно, с песком, пока кожа не стала красной. Фарлан сидел на камне рядом и молчал. — Ты мог дать ему умереть, — наконец сказал Фарлан. — Это было бы милосерднее. — Милосердие — это когда есть выбор, — ответил Леви, не поднимая головы. — У нас нет выбора. У него нет выбора. Мы воюем, и мы живём. Пока живём. — И долго это будет продолжаться? Леви наконец поднял голову. Глаза его были холодными, как лёд. — Пока не умрём.

***

Ночь опустилась на лес быстро. В этих краях темнело рано — деревья съедали последние лучи солнца, и через полчаса после заката уже нельзя было разглядеть собственной руки. Лагерь затих, но не уснул. Несколько человек дежурили у периметра, остальные лежали в шалашах, прислушиваясь к каждому шороху. Леви не спал. Он сидел на своём обычном месте — у корней старого дуба, откуда просматривался весь лагерь. Меч лежал на коленях, рука на рукояти. Он мог так сидеть часами, почти не двигаясь, как статуя. Рядом бесшумно опустилась Изабель. — Ты должен отдыхать, — сказала она. — Завтра поход к тракту. — Я отдохну, когда всё закончится. — Всё никогда не закончится, — тихо ответила Изабель. — Ты же знаешь. Леви промолчал. Изабель помолчала немного, потом спросила: — Расскажи, как ты нашёл меня. Она просила это иногда. В ночи, когда страх становился слишком громким. Леви знал, что ей нужно услышать не историю, а голос — ровный, спокойный, который не дрожит. Который говорит, что мир не рухнул окончательно. — Твоя деревня горела, — начал Леви. — Я шёл мимо. Искал еду. Услышал крик из колодца. Ты висела на цепи, которой поднимают ведро. Вода была по пояс. Ты дрожала. Я вытащил тебя. — Ты мог пройти мимо. — Мог. — Почему не прошёл? Леви посмотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь кроны. — Потому что ты кричала. А я ненавижу, когда дети кричат. Изабель прижалась плечом к его руке. Леви не отстранился. — Леви, — прошептала она. — А что будет, если мы умрём? Все? Завтра, послезавтра? Кто нас вспомнит? — Никто, — ответил Леви. — И это хорошо. Мёртвым всё равно. — А тебе не всё равно? Леви не ответил. Через минуту Изабель уснула, прислонившись к нему. Леви остался сидеть, глядя в темноту, и держал меч наготове. Где-то в глубине леса ухнула сова. Леви знал, что это не сова — это сигнал разведчиков. Обоз идёт. Завтра будет бой. Он не вздрогнул. Он ждал этого.

***

Утром лагерь проснулся рано. Леви разбудил всех одним коротким свистом — они знали этот сигнал. Сбор. Дети вылезали из шалашей, протирали глаза, хватали оружие. Никто не ныл, никто не спрашивал «почему так рано». Они уже научились: когда Леви свистит, значит, либо опасность, либо дело. И то и другое требовало скорости. Фарлан раздавал свёрнутые лепёшки — последние, что остались. По куску на брата. Кто-то жевал на ходу, кто-то прятал за пазуху — приберечь на потом. Леви стоял в центре поляны и смотрел, как его отряд готовится. Двадцать три человека. Из них четверо — младше двенадцати, они останутся в лагере. Остальные идут. — Задание, — Леви говорил тихо, но его слышали все. — Обоз. Двадцать солдат. Шесть повозок. Провизия, оружие, возможно, лекарства. Наша цель — захватить груз. Солдат не жалеть, но если кто-то сдаётся — не добивать. Мы не они. — А если сдаются, а потом нападают? — спросил мальчик лет четырнадцати с повязкой на глазу. — Если сдаются — связываем. Если нападают после — убиваем, — Леви обвёл взглядом отряд. — Вопросы? Вопросов не было. — Выступаем через десять минут. Фарлан, Изабель — со мной в голове. Остальные — по флангам. Не шуметь. Не курить. Не ссать до команды. Кто-то хмыкнул. Леви не улыбнулся. До восточного тракта было два часа быстрого хода. Леви вёл отряд по звериным тропам, которые знал, как свои пять пальцев. Он не смотрел на карту — карт у них не было. Он запоминал местность ногами, глазами, ноздрями — запах мха у северного склона, изгиб ручья, поваленное дерево, которое три года назад расколола молния. Лес был его домом. И он не собирался умирать в нём. К тракту вышли с южной стороны, скрываясь в густом подлеске. Фарлан уполз на разведку и вернулся через десять минут. — Обоз ещё не пришёл, — доложил он шёпотом. — Но пыль на дороге есть. Через час будут здесь. Охрана — не двадцать, а двадцать пять. С ними — маг огня. Старший лейтенант, судя по нашивкам. Леви нахмурился. Маг огня менял расклад. Против обычных солдат они справлялись за счёт внезапности и мобильности. Но маг мог поджечь лес, создать огненную стену, отрезать пути к отступлению. Дети боялись магов. Леви тоже, хотя никогда не показывал этого. — Маг — мой, — сказал он. — Фарлан, прикрываешь меня с луком. Изабель, ты по солдатам. Остальные — по повозкам. Главное — груз. Как только берём повозки, сразу уходим в лес. Не геройствуйте. — А если маг успеет поджечь повозки? — спросил кто-то. — Тогда мы сожжём его раньше, чем он это сделает, — Леви достал меч. — Занимаем позиции.

***

Час прошёл в тишине. Дети замерли в кустах, слившись с землёй и листвой. Леви стоял за толстым стволом дуба, в десяти шагах от дороги. Он слышал, как колотится его сердце — ровно, спокойно. Страх был, но он жил где-то глубоко, под рёбрами, не поднимаясь выше. Леви научился отсекать его, как отсекают гнилые пальцы. Он нужен ему для скорости и ярости, но не для паралича. Из-за поворота показался обоз. Шесть повозок, запряжённых лошадьми. В каждой — по два возницы. Солдаты шли пешком, по бокам, с копьями и мечами. Маг ехал на первой повозке — в форме с красными нашивками, с руками, сложенными на груди. Леви заметил, что его пальцы были обмотаны медной проволокой — фокус для усиления пламени. — Внимание, — прошептал Леви в пространство, зная, что его услышат. — Ждём моей команды. Обоз приближался. Леви ждал. Он ждал, пока первая повозка не поравняется с большим камнем, который служил ориентиром. Там, за камнем, начинался подъём — место, где лошади сбавляли ход, а солдаты расслаблялись, потому что подъём казался безопасным. — Сейчас, — прошептал Леви. Он выскочил из-за дерева беззвучно, как тень. Первый солдат даже не понял, что произошло, — лезвие меча перерезало ему горло, и он осел на землю, захлёбываясь кровью. Второй успел вскинуть копьё, но Леви был быстрее — удар в живот, затем в шею. Два трупа за три секунды. Сзади засвистели стрелы — Изабель открыла огонь. Один солдат упал с пробитым глазом, второй схватился за плечо. Фарлан выскочил из кустов с криком, отвлекая на себя внимание. Дети из отряда бросились к повозкам, перерезая постромки, чтобы лошади не утащили груз. Маг на первой повозке очнулся. Он вскочил, развёл руки — и огонь вырвался из его ладоней, ударив в сторону Фарлана. Фарлан едва успел упасть на землю, пламя прошло в сантиметре от его головы, подпалив волосы. — Твою мать, — выругался он, откатываясь. Леви уже бежал к магу. Тот увидел его, попытался выставить огненный щит, но Леви не остановился — он нырнул под струю пламени, скользя по земле, и рубанул мечом по ногам мага. Лезвие вошло в левую лодыжку, маг закричал и рухнул. Леви добил его одним ударом в горло. — Повозки! — закричал он, поднимаясь. — Быстро! Дети уже отвязывали лошадей, стаскивали мешки с мукой, крупу, вяленое мясо. Изабель прикрывала их, стреляя в солдат, которые пытались организовать оборону. Но солдаты были застигнуты врасплох, их маг мёртв, а нападающих было слишком много и они двигались слишком хаотично. Через пять минут всё было кончено. Леви оглядел поле боя. Двадцать пять солдат — все мертвы. Своих потерь не было, только двое раненых — царапины и ушибы. Повозки были разграблены. Удалось взять шесть мешков муки, три мешка крупы, бочонок с солью, несколько свёртков с лекарскими травами и, что самое ценное, — два ящика с железными наконечниками для стрел. — Уходим, — скомандовал Леви. — Быстро. Через час здесь будет подкрепление. Дети засуетились, загружая добычу на лошадей. Леви подошёл к Фарлану, который сидел на земле, ощупывая обожжённый затылок. — Жив? — Жив, — Фарлан скривился. — Воняет палёным. Волосы жалко. — Отрастут. Вставай. Фарлан встал, пошатываясь. Леви хлопнул его по плечу — жест, который у него означал благодарность. Фарлан понимающе кивнул. Отряд уходил в лес, уводя с собой лошадей с грузом. Леви шёл последним, заметая следы. Перед тем как скрыться в чаще, он оглянулся на дорогу, усеянную телами в красной форме. Двадцать пять человек. У них, наверное, были семьи. Дети. Жёны. Кто-то их ждал. Леви отвернулся и углубился в лес. Он не мог позволить себе думать об этом.

***

В лагерь вернулись к вечеру. Дети радостно разбирали добычу, кто-то уже разводил огонь, чтобы испечь свежие лепёшки. Мира обрабатывала раненых — царапины и ссадины были пустяковыми. Даже Тим, мальчик с ампутированными пальцами, приподнялся на локтях, когда увидел мешки с мукой. — Еда? — спросил он слабым голосом. — Еда, — ответила Изабель, улыбаясь впервые за несколько дней. — Будем сыты. Леви отошёл в сторону и сел на своё место у дуба. Он чувствовал усталость — не физическую, а ту, что накапливается в костях после каждого боя. Он смотрел, как его отряд — его дети, хоть он никогда не называл их так — готовит ужин, чистит оружие, смеётся. Они смеялись. После всего, что они видели, после всего, что они сделали, они всё ещё могли смеяться. Это было странно. Это было неправильно. И это было единственным, что удерживало Леви от того, чтобы не сойти с ума. Фарлан присел рядом, протягивая горячую лепёшку. — Съешь, — сказал он. — На этот раз не отказывайся. Леви взял лепёшку и откусил. Горячо. Вкусно. Впервые за много дней он чувствовал вкус еды, а не просто жевал, чтобы наполнить желудок. — Леви, — Фарлан помолчал, потом спросил. — Ты веришь, что эта война когда-нибудь закончится? Леви прожевал, проглотил, посмотрел на огонь. — Не знаю, — ответил он. — Я не думаю о том, что будет. Я думаю о том, что есть. Сейчас. Мы живы. У нас есть еда. Завтра будет новый день. — А послезавтра? — Послезавтра мы снова будем воевать. Или умрём. Фарлан вздохнул. — Ты оптимист. Леви не ответил. Он доел лепёшку, вытер руки о штаны и взялся за меч. Надо было чистить. Кровь засохла, лезвие могло заржаветь. Он начал водить тряпкой по стали, и это движение — ритмичное, бесконечное — успокаивало его. Где-то над лесом пролетела ночная птица. Дети затихали, готовясь ко сну. Лагерь погружался в темноту и тишину. Леви остался сидеть у костра, один, с мечом на коленях, и смотрел в огонь до тех пор, пока угли не начали покрываться пеплом. В его голове не было мыслей. Только усталость. И глухая, тупая решимость жить ещё один день.