Искра под пеплом

Дорога от леса Гаолина до столицы Нации Огня занимала обычно десять дней. Для колонны пленных, которая двигалась медленно, потому что дети не могли идти быстро, путь растянулся на двенадцать. Двенадцать дней под палящим солнцем, по пыльным трактам, мимо сожжённых деревень и пустых полей. Двенадцать дней голода, жажды и унижений. Леви очнулся на второй день. Его голова раскалывалась, затылок был в запёкшейся крови, левый глаз заплыл — кто-то из солдат ударил прикладом, когда он уже был без сознания. Он лежал на деревянном настиле в телеге, прикованный за руки и ноги к кольцам, вделанным в доски. Цепи были тяжёлыми — не те, что используют для обычных пленных, а специальные, кандалы для опасных преступников. Эрвин распорядился лично. Леви не пытался двигаться. Он лежал и смотрел в небо — голубое, безоблачное, жестокое в своей красоте. Где-то рядом плакали дети. Он узнавал голоса. Мира, шестнадцатилетняя девчонка, которая лечила раненых, сейчас сама была ранена — у неё была сломана рука, и она не сдерживала слёз. Маленький Тим, тот самый мальчик с ампутированными пальцами, молчал — он вообще редко плакал, даже когда было больно. Кто-то ещё, кого Леви не мог различить, всхлипывал в голос. Изабель молчала. Фарлан не подавал признаков жизни. — Фарлан, — позвал Леви, когда его телега поравнялась с той, где везли Фарлана. Тот лежал неподвижно, с копьём, которое всё ещё торчало из плеча — его не вытащили, боялись, что он истечёт кровью. — Фарлан, ты жив? Через несколько секунд раздался слабый голос: — Жив… едва. Но жив. Леви выдохнул. Неглубоко — рёбра болели после ударов. — Держись. — А ты… держись, — Фарлан закашлялся, потом добавил: — Изабель в порядке. Её не били. Только связали. Леви кивнул, хотя Фарлан не мог этого видеть. Изабель была главной слабостью Леви — он никогда не говорил этого вслух, но все в отряде знали. Когда он вытащил её из колодца четыре года назад, она была маленькой, мокрой, дрожащей и смотрела на него глазами, в которых не было ничего, кроме ужаса. Он не знал, почему не прошёл мимо. Может быть, потому что она напомнила ему кого-то. Может быть, потому что он сам когда-то был таким — напуганным, но не сломленным. — Эй, — раздался голос с другой стороны. Это был один из солдат, ехавший верхом рядом с телегой. — Генерал приказал передать: если будешь хорошо себя вести, детей покормят. Леви повернул голову. Солдат был молодой, лет двадцати, с веснушками и глуповатым лицом. Он не выглядел жестоким — просто выполнял приказ. — Передай своему генералу, — сказал Леви, — что если он не будет кормить детей, я вырву ему печень через горло. Когда выберусь. Солдат побледнел и пришпорил лошадь. Леви снова закрыл глаза. Он не спал — он просто лежал, экономя силы. Впереди было несколько дней дороги. А потом — пытки. Он знал это. Он знал, что в столице его будут пытать, чтобы получить информацию о других ячейках сопротивления. Он знал, что его будут ломать. Но он также знал, что не сломается. Не потому, что был сильным. А потому, что уже ничего не боялся.

***

На третий день пути солнце стало невыносимым. Дети, привыкшие к тени леса, страдали от жары. У нескольких началось тепловое истощение — они брели, шатаясь, и падали. Солдаты поднимали их пинками, заставляли идти дальше. Одна девочка лет двенадцати потеряла сознание и не приходила в себя. Её бросили в телегу к остальным пленным, даже не развязав. Леви видел всё это из своей телеги. Он не мог помочь — цепи не позволяли даже сесть. Он мог только смотреть и ненавидеть. Эрвин ехал впереди колонны. Он не оборачивался. Он знал, что творится в хвосте, и не вмешивался. Солдаты есть солдаты — они делают свою работу. Он не мог запретить им быть жестокими, потому что жестокость была частью войны. Но иногда, когда до него доносился особенно громкий детский крик, он вздрагивал. И тут же подавлял это движение — никто не должен был видеть слабость генерала. На четвёртый день умер один из детей. Мальчик, которому было лет одиннадцать, с пробитой головой — видимо, внутреннее кровоизлияние. Он тихо затих в телеге, и когда солдаты заметили, что он не дышит, просто выбросили тело на обочину. Леви видел это. Он запомнил лицо мальчика — бледное, с открытыми глазами, смотревшими в небо. Он запомнил, как тело упало в пыль и осталось лежать, потому что никто не остановился. — Сволочи, — прошептал Леви. — Сволочи. Он не молился — он не умел. Он просто поклялся, что этот мальчик будет отомщён. На пятый день Фарлану стало хуже. Копьё, торчавшее из плеча, загноилось — рана была грязной, а у солдат не было ни желания, ни средств её обработать. Фарлан метался в бреду, звал мать, которую не видел с семи лет. Леви кричал, чтобы дали воды, чтобы промыли рану, чтобы вытащили копьё. Никто не слушал. На шестой день Эрвин наконец заметил состояние Фарлана. Он подъехал к телеге, посмотрел на бредящего парня, на торчащее копьё, на гноящуюся рану. — Почему не лечили? — спросил он у конвоира. — Так он же партизан, генерал, — ответил тот. — Зачем нам тратить лекарства на врага? Эрвин помолчал. Потом сказал: — Вытащите копьё. Промойте рану. Перевяжите. И дайте ему воды. — Но, генерал… — Это приказ. Конвоир нехотя кивнул. Через час Фарлану вытащили копьё — без обезболивания, грубыми руками. Он закричал так, что у Леви заледенела кровь. Но потом затих. Рану промыли мутной водой из придорожной канавы, перевязали грязной тряпкой. Шансов выжить у Фарлана было немного, но они появились. Леви не знал, зачем Эрвин это сделал. Может быть, из жалости? Может быть, потому что хотел сохранить пленных для допросов? А может быть, потому что в глубине души генерал всё ещё был человеком. Леви не хотел в это верить. Ему было проще ненавидеть. На двенадцатый день показались стены столицы Нации Огня. Город был огромным — Леви никогда не видел таких больших городов. Высокие чёрные стены с красными драконами на воротах, башни, уходящие в небо, бесконечные ряды домов, теснящихся друг к другу. Даже издалека чувствовался запах дыма — не военного, а бытового, от тысяч очагов, на которых готовили еду. Это был запах жизни. И он казался Леви отвратительным. Колонна прошла через ворота, и дети, которые ещё могли смотреть, замерли. Всё здесь было чужим — красный цвет, символы огня, солдаты в форме, патрулирующие улицы, мирные жители, которые отворачивались, когда колонна проходила мимо. Никто не бросал камней, никто не плевал в лицо. Пленные были для них чем-то обыденным — война идёт уже сто лет, к пленным привыкли. Леви везли в открытой телеге, и он видел всё. Видел детей, которые играли на улицах, — сытых, одетых, не знающих, что такое голод. Видел женщин с корзинами, полными фруктов. Видел стариков, сидящих на лавках и лениво переговаривающихся. Мирная жизнь. Спокойная. Сытая. Построенная на крови его народа. Он ненавидел этот город. Ненавидел каждую его улицу, каждый камень, каждого жителя. Но он молчал. Он экономил силы для того, что будет дальше. Колонна свернула к крепости. Это была не тюрьма в обычном смысле — скорее, комплекс для военнопленных и особо опасных преступников. Высокие стены, колючая проволока наверху, башни с арбалетчиками. Внутри — каменные здания, двор, вымощенный плиткой, и запах — запах болезни, смерти и отчаяния. Детей вывели из телег. Тех, кто не мог идти, волокли. Леви сняли с телеги, но цепи не убрали. Он стоял на ногах с трудом — ноги затекли, мышцы атрофировались за двенадцать дней без движения. Но он стоял. Он не упал. Эрвин подошёл к нему. — Добро пожаловать в столицу, — сказал генерал. — Надеюсь, тебе здесь понравится. Леви посмотрел на него. Глаза его были красными, но взгляд — острым. — Я здесь не для того, чтобы нравилось, — ответил он. Эрвин усмехнулся. — Умный ответ. Я ценю умных людей. Он повернулся к капитану, командовавшему конвоем. — Детей — в общий блок. Главаря — в одиночную камеру. И передай палачам: я хочу поговорить с ним завтра утром. Но чтобы был жив. И в сознании. — Слушаюсь, генерал. Леви повели. Он не сопротивлялся — бесполезно. Он только оглянулся на детей, которых уводили в другую сторону. Изабель шла в середине, с высоко поднятой головой. Фарлана несли на носилках — он был без сознания, но дышал. Маленький Тим плёлся последним, хромая, но не отставая. Они были живы. Пока живы.

***

Камера Леви находилась в подвале, куда не проникал солнечный свет. Стены были из чёрного камня, пол — из сырого бетона. В углу стояла деревянная скамья, на которой можно было сидеть, но не лежать — она была слишком короткой. Единственным источником света служил масляный фонарь за решёткой, который горел круглосуточно, не давая различать день и ночь. Леви приковали цепью к стене. Длина цепи позволяла ему дойти до скамьи и до ведра в углу, которое служило туалетом. Больше ничего. Ни окна, ни кровати, ни одеяла. Ночью здесь было холодно, днём — душно. Запах сырости и плесени въелся в лёгкие. Леви сидел на скамье, прислонившись спиной к стене, и смотрел на фонарь. Он не спал — боялся, что во сне скажет что-то, что можно будет использовать против него. Он знал, что его будут пытать. Он готовился. Первый раз палачи пришли через два часа после того, как его заперли. Двое — здоровенные мужчины в кожаных фартуках, с коротко стриженными головами и равнодушными лицами. За ними стоял офицер с бумагой в руках — он должен был записывать показания. — Имя? Фамилия? Леви молчал. — Ты слышал вопрос. Леви молчал. Офицер вздохнул и кивнул палачам. Те подошли к Леви, отстегнули цепь от стены, привязали его руки к кольцам, вделанным в потолок. Он повис, едва касаясь пола носками сапог. Плечи заныли сразу — вес тела растягивал суставы. — Имя? — повторил офицер. Леви молчал. Один из палачей достал раскалённый прут. Леви видел, как он светится в полумраке подвала. Прут прижали к голени. Мясо зашипело. Леви стиснул зубы, но не издал ни звука. — Имя? Молчание. Прут прижали снова — к тому же месту. Боль была адской, но Леви научился отключать её. Он смотрел на фонарь за решёткой и думал об Изабель. О Фарлане. О тех детях, которые остались в лесу навсегда. Боль была ничем по сравнению с тем, что он уже пережил. — Имя? — в третий раз спросил офицер. В его голосе появилось раздражение. Леви поднял голову. Глаза его были спокойными. — Отвали, — сказал он. Офицер побелел. — Жгите, — приказал он. Палачи жгли. Они жгли голени, предплечья, грудь. Они прижигали раны, чтобы остановить кровь, и жгли снова. Леви терял сознание, приходил в себя, снова терял. Но он не сказал ни слова. Ни имени. Ни явки. Ничего. Через час офицер махнул рукой. — Хватит на сегодня. Завтра продолжим. Леви отвязали от потолка, бросили на скамью. Он лежал, не двигаясь, и смотрел в потолок. Кровь из ожогов сочилась, пропитывая рубаху. Он не чувствовал боли — только жар, разлитый по всему телу. Палачи ушли. Офицер ушёл. Леви остался один. Он закрыл глаза и провалился в темноту.

***

Эрвин наблюдал за пытками через маленькое окошко в двери. Он не любил этого — никогда не любил. Но он считал, что должен знать, как ведут себя его пленные. Информация, добытая под пытками, была ненадёжной — люди говорили что угодно, лишь бы прекратить боль. Но стойкость могла рассказать о человеке больше, чем любые слова. Леви молчал. Он не кричал, не просил пощады, не ругался. Он просто терпел. Эрвин видел, как его тело сжимается от боли, как стискиваются зубы, как глаза закатываются, когда боль становится невыносимой. Но он не издал ни звука. — Невероятно, — прошептал Эрвин. — Генерал? — спросил адъютант, стоявший за спиной. — Я говорю, этот человек невероятен. — Эрвин повернулся к Хельмуту. — Ты видел, чтобы кто-то так молчал под пытками? — Нет, генерал. — Я тоже. Даже маги ломались. А этот — немаг, грязный партизан, который, скорее всего, не умеет ни читать, ни писать. И он молчит. Эрвин отошёл от двери. — Хватит на сегодня. Завтра я хочу поговорить с ним сам. До пыток. — Слушаюсь, генерал. Эрвин пошёл по коридору, поднимаясь наверх, в свои покои. В голове его роились мысли. Леви был не просто партизаном. Он был чем-то большим — идеальным солдатом, который не сдаётся, потому что не видит смысла в сдаче. Такой человек мог стать либо величайшим врагом, либо величайшим союзником. Эрвин решил, что попробует второй вариант. На следующее утро Эрвин спустился в подвал. Леви сидел на скамье, прислонившись к стене. Ожоги на его руках и ногах были покрыты чёрной коркой. Он не спал — глаза его были открыты, но взгляд отсутствовал. — Здравствуй, Леви, — сказал Эрвин, входя в камеру. — Я пришёл поговорить. Леви не ответил. Он даже не повернул головы. Эрвин сел напротив — на единственную скамью, на которой сидел Леви. Расстояние между ними было не больше метра. — Я видел, как тебя пытали, — продолжил Эрвин. — Ты молчал. Это впечатляет. Я не встречал никого, кто мог бы так терпеть. — Тебе есть до этого дело? — голос Леви был хриплым, почти беззвучным. — Есть, — Эрвин наклонился вперёд. — Я хочу предложить тебе сделку. Леви наконец повернул голову. Его глаза — мутные от боли, но всё ещё острые — встретились с глазами Эрвина. — Сделку? — Да. Ты будешь работать на меня. Твои навыки, твоя выдержка, твоё умение убивать — всё это слишком ценно, чтобы гнить в подвале. Я сделаю из тебя оружие. Лучшее оружие в этой войне. — Я не убиваю своих, — сказал Леви. — Я и не прошу. Я прошу тебя убивать врагов Нации Огня. Тех, кто действительно заслуживает смерти. Ты будешь получать приказы только от меня. И в обмен — твои дети получат свободу. Леви замер. — Свободу? — переспросил он. — Да. Я отпущу их. Всех, кто остался жив. Они будут отправлены в нейтральную деревню под мою личную защиту. Никто их не тронет. Они вырастут и будут жить обычной жизнью. Леви смотрел на Эрвина. В его глазах читалось недоверие. — Почему я должен верить тебе? — Потому что у тебя нет выбора, — Эрвин говорил спокойно, почти ласково. — Если ты откажешься, твои дети отправятся на шахты. Они умрут там через полгода — от голода, болезней или побоев. Ты умрёшь здесь, под пытками. Никто не вспомнит о вас. Никто не придёт спасать. Ты будешь просто ещё одним мёртвым партизаном в бесконечном списке. — А если соглашусь? — Если согласишься, дети будут жить. Ты будешь жить. Ты будешь убивать, но ты и так убивал. Разница лишь в том, кто будет отдавать приказы. Леви молчал долго. Так долго, что Эрвин уже начал думать, что он не ответит. — Я поставлю одно условие, — наконец сказал Леви. — Какое? — Я буду работать на тебя. Но я не буду убивать детей. Никогда. Если ты прикажешь мне убить ребёнка — я убью тебя. Даже если мне придётся умереть за это. Эрвин улыбнулся. Улыбка его была странной — не злой, не насмешливой, а почти тёплой. — Договорились, — сказал он. — Никаких детей. Только солдаты. И только враги. — И ещё, — Леви подался вперёд, насколько позволяли цепи. — Я хочу видеть, как детей отпускают. Своими глазами. До того, как начну работать. — Это разумно, — Эрвин кивнул. — Я организую. Он встал. — Сегодня тебя переведут в нормальную камеру. Завтра — покажешь, на что способен. А через неделю, когда я удостоверюсь, что ты не врёшь, я отпущу детей. Леви смотрел ему вслед. В голове его было пусто. Он только что предал всё, во что верил. Он согласился служить врагу. Но дети будут жить. Изабель будет жить. Фарлан, если выживет, будет жить. Маленький Тим, Мира, все они будут жить. Это стоило того. Наверное. Эрвин остановился в дверях. — Кстати, — сказал он, не оборачиваясь. — Я восхищаюсь тобой, Леви. Ты не сломался под пытками. Ты не предал своих. Это дорогого стоит. Он вышел. Леви остался один. Он закрыл глаза и прошептал: — Простите меня.