Искра под пеплом

После разговора с Эрвином Леви перевели в другую камеру. Она находилась выше, не в подвале, а на втором этаже тюремного корпуса — здесь было суше, светлее и пахло не гнилью, а известью и железом. В углу стояла настоящая кровать — деревянная, с тонким матрасом, набитым соломой, и серым одеялом. На столе — кувшин с водой, глиняная кружка и кусок хлеба. Леви не прикоснулся к еде — он не доверял ничему, что давали враги. Цепи сняли. Теперь его руки и ноги были свободны, но дверь камеры была железной, с маленьким окошком, зарешечённым толстыми прутьями. Снаружи постоянно слышались шаги — часовой сменялся каждые два часа. Леви сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел на свои руки. Ожоги на запястьях и голенях уже начали затягиваться — их обработали какой-то мазью, пахнущей дёгтем и травами. Кожа вокруг ран была красной и горячей, но боль уже не была острой. Она стала тупой, ноющей, привычной. Он думал об Изабель. О Фарлане. О детях, которых обещали отпустить. Эрвин сказал — через неделю, когда удостоверится, что Леви не врёт. Но Леви не верил. Он не верил ни одному слову генерала. Слишком много раз он видел, как обещания врагов рассыпались в прах, как только жертва делала то, что от неё требовали. Он знал, что его будут использовать, а потом, когда он станет не нужен, выбросят, как сломанный инструмент. Но у него не было выбора. Выбор был только у детей. Он должен был сделать так, чтобы они выжили. Даже если для этого нужно было продать душу. На следующий день дверь камеры открылась. На пороге стоял Эрвин — в чистой форме, без плаща, с поджарым и сосредоточенным лицом. За его спиной — двое солдат с арбалетами. — Доброе утро, Леви, — сказал Эрвин. — Как спалось? — Не твоё дело, — ответил Леви, не поднимая головы. — Обижаешь, — Эрвин вошёл в камеру, солдаты остались снаружи. — Я пришёл не просто так. У меня к тебе предложение. Вернее, продолжение нашего разговора. Леви поднял глаза. — Я уже согласился. Чего тебе ещё? — Согласие — это одно, — Эрвин сел на табурет, который принёс с собой один из солдат. — А доверие — совсем другое. Я должен убедиться, что ты не предашь меня при первой же возможности. — Как я могу предать того, кому не служу? — Леви усмехнулся. — Я служу только своим детям. И буду служить, пока они живы. — Это я и хочу проверить, — Эрвин сложил руки на коленях. — Сегодня я покажу тебе кое-что. Не здесь, в столице, а на передовой. Ты увидишь, как воюет Царство Земли. Как они убивают. И тогда ты поймёшь, что я не лгал, когда говорил, что все нации одинаковы. Леви нахмурился. — Что ты задумал? — Одевайся. Через час мы выезжаем. Он вышел, оставив дверь открытой. На скамье у порога лежала одежда — простая серая рубаха, штаны, сапоги. Не форма, не лохмотья пленного. Обычная гражданская одежда. Леви помедлил, потом встал и начал переодеваться. Он не знал, зачем Эрвину понадобилось везти его на передовую, но догадывался, что это будет нечто ужасное. Генерал не был жестоким ради удовольствия — он был жестоким ради цели. И если он задумал что-то, значит, это служило его плану.

***

До передовой добирались два дня. Эрвин ехал в закрытой карете, Леви — в телеге под охраной, снова в цепях, но на этот раз лёгких — только на руках. Они двигались на юго-восток, туда, где линия фронта проходила по берегам реки Йонг, разделявшей земли Царства Земли и Нации Огня. Леви видел разрушения. Сожжённые деревни, вытоптанные поля, трупы животных, оставленных гнить на обочинах. Здесь война была не абстракцией — она была плотью и кровью, землёй и пеплом. Воздух пах гарью и формалином — в полевых лазаретах, мимо которых они проезжали, кипела работа. Солдаты в красной форме сновали туда-сюда, кто-то на костылях, кто-то без руки, кто-то с замотанной головой. — Видишь? — сказал Эрвин, когда они остановились на ночлег. — Война калечит всех. И моих, и твоих. — Твои пришли на мою землю, — ответил Леви. — Не я пришёл к тебе. — Земля ничья, — Эрвин пожал плечами. — Это просто кусок грязи, за который люди убивают друг друга сотню лет. Они не стали спорить дальше. Леви знал, что словами ничего не докажешь. На второй день пути они въехали в расположение одной из частей армии Огня. Здесь было многолюдно — палатки, костры, лошади, повозки с боеприпасами. Солдаты приветствовали Эрвина вытягиванием во фрунт, генерал кивал, но не останавливался. Они проехали через лагерь к небольшому холму, откуда открывался вид на реку и противоположный берег, занятый войсками Царства Земли. — Завтра утром будет бой, — сказал Эрвин, слезая с лошади. — Ты будешь смотреть. — Смотреть, как убивают моих? — Леви сплюнул. — Нет уж. — Не твоих, — Эрвин посмотрел на него в упор. — Ты увидишь, как твои же соотечественники убивают невинных.

***

Их разбудили затемно. Эрвин лично пришёл в палатку, где держали Леви, и приказал снять цепи. — Сегодня ты пойдёшь со мной, — сказал он. — Без оков. Но если попытаешься бежать или напасть — тебя пристрелят на месте. Договорились? Леви кивнул. Ему некуда было бежать — дети оставались в столице, заложниками его послушания. Они поднялись на холм, откуда Эрвин наблюдал за полем боя. Внизу, у реки, строились войска. Леви различал красные мундиры солдат Огня и зелёные — солдат Земли. Но среди красных он заметил несколько фигур, которые казались странными. Они были ниже ростом, двигались неуверенно, как будто не привыкли к тяжёлым доспехам. — Кто это? — спросил Леви, вглядываясь. — Смотри, — ответил Эрвин, поднося к глазам подзорную трубу. — Сейчас увидишь. Солдаты Земли перешли в атаку. Они бежали к позициям Огня с криками, размахивая мечами и копьями. Маги земли поднимали стены из камня, прикрывая пехоту. В ответ маги Огня выдыхали пламя, поджигая траву и землю. Леви смотрел на передовую линию красных. Те странные фигуры, которые он заметил, оказались в самой гуще. Они не убегали — они сражались. Но их движения были неуклюжими, не как у тренированных солдат. Один из них упал, сражённый стрелой. Второй замер, подняв руки, — его пронзило копьё. Третий, самый маленький, попытался отползти в сторону, но солдат Земли догнал его и добил ударом в спину. Леви не мог отвести взгляд. Что-то в этих фигурах было знакомым. Очень знакомым. — Подзорную трубу, — хрипло сказал он. — Дай мне трубу. Эрвин молча протянул. Леви прижал трубу к глазу и навёл на поле боя. Увеличилось. Он увидел красные мундиры, лица под шлемами. Одно лицо. Знакомое. Веснушки, светлые волосы, выбивающиеся из-под шлема. И второе — кукольное, с большими глазами и рыжими волосами, залитое кровью. — Нет, — прошептал Леви. — Нет, нет, нет… Он бросил трубу и рванулся вперёд, к краю холма, но солдаты Эрвина схватили его, повалили на землю. Он бился, кричал, пытался вырваться, но их было слишком много. — Что ты сделал?! — заорал он, глядя на Эрвина. — Что ты сделал, урод?! Эрвин стоял над ним, спокойный, как статуя. — Я показал тебе правду, — сказал он. — Твоих друзей убили не мои солдаты. Их убили солдаты Царства Земли. Твои соотечественники. Те, кого ты защищал. — Они были в вашей форме! — Леви захлёбывался яростью и горем. — Ты переодел их! Ты отправил их на смерть! — Я отправил их на передовую, — поправил Эрвин. — Как солдат. Они сражались. Они погибли. Но их убили не мы. Помни об этом. Леви перестал вырываться. Он лежал на земле, прижатый солдатами, и смотрел на небо. В глазах его не было слёз — только пустота. Глубокая, бездонная, выжигающая всё изнутри. Изабель мертва. Фарлан мертв. Он видел, как они умирали. Видел, как солдат Земли добил Фарлана копьём. Видел, как Изабель упала, пронзённая стрелой. Они были в форме врага, они сражались за врага, и свои же убили их. — Зачем? — спросил Леви тихо, почти беззвучно. — Зачем ты это сделал? Эрвин присел на корточки рядом с ним. — Чтобы ты понял, — ответил он. — Война не чёрно-белая. Все нации одинаковы. Все убивают. Все жестоки. Ты ненавидишь Нацию Огня, но Царство Земли ничем не лучше. Они убили твоих друзей. Они убили бы тебя, если бы могли. — Ты убил их, — прошептал Леви. — Твоими руками. — Нет, — Эрвин покачал головой. — Моими руками они были бы живы. Я дал им шанс — они могли выжить. Но их убили те, кого ты считал своими. Леви закрыл глаза. Внутри него что-то сломалось. Не в первый раз, но на этот раз — окончательно. Он больше не знал, кто прав, кто виноват, за что и против чего он воюет. Остались только дети. Те, кто ещё жив. И ради них он должен был продолжать. — Отпустите его, — приказал Эрвин. Солдаты отпустили Леви. Он не встал. Он лежал на земле, свернувшись калачиком, и смотрел в одну точку. — Отвезите его в лагерь, — сказал Эрвин. — И пусть врачи обработают раны.

***

Леви не помнил, как его привезли в лагерь. Он не помнил, как его раздели, как обрабатывали ссадины, как поили какой-то горькой настойкой. Он лежал на койке в палатке для раненых и смотрел в потолок. В голове не было мыслей. Только пустота. Иногда перед глазами всплывали лица. Изабель, улыбающаяся, с луком в руках. Фарлан, рассказывающий глупые шутки. Маленький Тим, который не плакал, когда Леви отрезал ему пальцы. Все они были там, в прошлом, которое нельзя вернуть. — Леви, — раздался голос. Кто-то тронул его за плечо. — Леви, ты меня слышишь? Он повернул голову. Над ним стоял молодой врач в белом фартуке, с усталыми глазами. — Генерал приказал передать, — сказал врач. — Завтра вы возвращаетесь в столицу. Вам нужно набраться сил. Леви не ответил. Врач вздохнул и отошёл. Ночью Леви не спал. Он лежал с открытыми глазами и думал о том, что сказал Эрвин. «Все нации одинаковы». Может быть, он был прав. Может быть, в этой войне нет правых и виноватых. Есть только те, кто убивает, и те, кого убивают. Леви всегда был убийцей. Он убивал солдат Огня, не задумываясь. Теперь он видел, как убивают солдат Земли. И те, и другие были людьми. У них были семьи, дети, надежды. Но война превращала их в мясо. — Зачем мы воюем? — прошептал он в темноту. Никто не ответил.

***

В столицу вернулись через три дня. Леви сидел в телеге, закутанный в одеяло, и смотрел на город, который ненавидел. Теперь его ненависть стала другой — не острой, а тупой, бессильной. Он больше не верил, что можно победить. Он не верил, что можно спасти кого-то, кроме тех, кто уже был рядом. Эрвин встретил его во дворе крепости. — Как ты? — спросил генерал. — Хреново, — ответил Леви. — Ты этого хотел? — Я хотел, чтобы ты понял, — Эрвин подошёл ближе. — Теперь ты знаешь правду. Никто не праведен. Война — это грязь, и все в ней пачкаются. — И ты, — сказал Леви. — Ты пачкаешься больше всех. — Возможно, — Эрвин не стал отрицать. — Но я хотя бы знаю зачем. Я строю новый мир. Мир, в котором не будет войн. — Убивая детей? — Я не убивал твоих друзей, — терпеливо повторил Эрвин. — Их убили солдаты Царства Земли. Я лишь дал им шанс. Они могли выжить. — Ты послал их на смерть, — Леви сплюнул на землю. — Не делай вид, что не понимаешь. — Хорошо, — Эрвин кивнул. — Не буду. Да, я знал, что они могут погибнуть. Но я также знал, что это откроет тебе глаза. Ты слишком долго верил, что твоя сторона — светлая, а моя — тёмная. Теперь ты знаешь, что света нет нигде. Леви молчал. Он смотрел на Эрвина, и в его взгляде не было ненависти. Была только усталость. — Что теперь? — спросил он. — Теперь ты работаешь на меня, — сказал Эрвин. — Ты будешь тренировать мой отряд специального назначения. Будешь учить их тому, что умеешь сам. А когда придёт время — будешь выполнять задания. — А дети? — Дети будут освобождены. Я уже отдал приказ. Через три дня их отправят в нейтральную деревню на севере. Они будут жить под охраной, но в остальном — свободны. Леви впервые за несколько дней почувствовал что-то похожее на облегчение. — Я хочу их увидеть, — сказал он. — Перед отправкой. — Хорошо, — Эрвин кивнул. — Завтра. Он повернулся, чтобы уйти, но Леви остановил его: — Эрвин. Генерал обернулся. — Если ты врёшь, — тихо сказал Леви, — если дети пострадают — я найду способ убить тебя. Даже если мне придётся ползти по собственным кишкам. — Я не сомневаюсь, — ответил Эрвин. — И именно поэтому ты мне нужен. Он ушёл. Леви остался стоять посреди двора, глядя ему вслед. Ветер трепал его грязные волосы. Над головой кружили вороны.

***

На следующий день Леви привели в тюремный блок, где содержались дети. Они сидели в общей камере, грязные, худые, но живые. Когда Леви вошёл, дети бросились к нему. Кто-то плакал, кто-то обнимал, кто-то просто молча стоял рядом. Маленький Тим прижался к его ноге и не отпускал. — Леви, — Мира, та самая девушка, которая лечила раненых, смотрела на него заплаканными глазами. — Нам сказали, что нас отпускают. Это правда? — Правда, — Леви провёл рукой по её волосам. — Вы уедете в безопасное место. Там будет еда, крыша над головой, вас не тронут. — А ты? — спросил Тим. — Ты едешь с нами? Леви опустился на корточки перед мальчиком. — Нет, Тим. Я не еду. — Почему? — Тим захлюпал носом. — Ты же обещал, что всегда будешь с нами. — Я буду с вами, — Леви положил руку ему на плечо. — Но по-другому. Я должен кое-что сделать. Чтобы другие дети не стали такими, как мы. Понимаешь? Тим не понимал, но кивнул. — Ты вернёшься? — спросил он. — Постараюсь, — Леви выпрямился. — А теперь слушайте все. Вы должны держаться вместе. Помогать друг другу. Мира, ты старшая, присматривай за малышами. Не доверяйте никому, кто не носит зелёное. И если увидите красное — бегите. Поняли? Дети кивнули. Кто-то всхлипывал, кто-то сжимал кулаки. — Леви, — Мира взяла его за руку. — А Изабель? Где Изабель и Фарлан? Их с нами не будет? Леви помолчал. Сказать правду или солгать? Он решил, что правда будет лучше. — Они не поедут, — сказал он. — Они погибли. Камера замерла. Потом кто-то заплакал в голос. Тим разревелся, уткнувшись лицом в колени. Мира закрыла глаза, и по её щекам потекли слёзы. — Как? — прошептала она. — В бою, — коротко ответил Леви. — Они были храбрыми. Он не стал рассказывать, как именно. Они не должны были знать. Через час детей увели. Леви смотрел, как они выходят из камеры, и считал. Четверо остались в лесу. Двое умерли в дороге. Изабель и Фарлан. Четыре года — и всё коту под хвост. Он остался один в пустой камере. Сел на пол, прислонился к стене и закрыл глаза. «Простите меня, — подумал он. — Я не смог вас уберечь».

***

Через неделю Леви впервые вышел на тренировочный полигон. На нём была чистая форма — тёмно-серая, без знаков различия, но добротная. Оружие — два меча, которые ему выдал лично Эрвин. Лезвия были острыми, рукояти удобными — лучшее, что можно было найти в арсеналах Нации Огня. Перед ним стояли двадцать солдат — отборных, опытных, прошедших не одну кампанию. Они смотрели на него с недоверием и любопытством. Маленький, грязный, с ожогами на руках — и его ставят над ними командиром? Но никто не смел спорить. Приказ генерала. — Меня зовут Леви, — сказал он, обводя взглядом строй. — Я буду учить вас убивать. Не красиво, не благородно — быстро и грязно. Война — это грязь, и вы должны полюбить её, иначе она вас сожрёт. Солдаты молчали. — Первое правило, — Леви вытащил меч. — Никогда не замахивайся. Замах — это потеря времени. Враг успеет убить тебя, пока ты замахиваешься. Бей коротко, бей туда, где нет брони. Горло, глаза, пах. Поняли? — Так точно, — ответил строй. — Поняли? — повторил Леви, повысив голос. — ТАК ТОЧНО! — рявкнули солдаты. Леви кивнул. Он не чувствовал ничего — ни гордости, ни удовлетворения. Он просто делал то, что должен был. Ради детей. Ради тех, кто ещё жив. Эрвин наблюдал за тренировкой с балкона казармы. Он видел, как Леви гоняет солдат, как они пытаются повторить его движения, как он сбивает их с ног одним ударом. Генерал улыбнулся. — Хорош, — сказал он адъютанту. — Очень хорош. — Он опасен, генерал, — ответил Хельмут. — Он может восстать против нас. — Может, — согласился Эрвин. — Но пока дети живы — он будет служить. А дети будут живы, пока он нам нужен. Он повернулся и ушёл в свои покои. На столе его ждало письмо от отца. Старое, пожелтевшее, написанное много лет назад. Эрвин развернул его и перечитал знакомые строки: «Сын, помни: благо Нации Огня превыше всего. Даже если приходится жертвовать малым, чтобы спасти большое. Не бойся пачкать руки. Чистыми руками мир не построишь». Эрвин положил письмо обратно. — Прости, отец, — прошептал он. — Я уже не знаю, что такое благо. Я знаю только, что должен закончить эту войну. Любой ценой. Он посмотрел в окно, туда, где на полигоне маленькая фигура в сером продолжала гонять солдат. Леви был его оружием. Лучшим оружием из всех, что у него были. Но оружие имело привычку однажды поворачиваться против хозяина. Эрвин знал это. Но он не мог остановиться.