Искра под пеплом

Первые две недели тренировок стали для отряда Эрвина настоящим адом. Леви не давал поблажек никому — ни новобранцам, ни ветеранам, ни даже офицерам, которых Эрвин лично отобрал для спецподразделения. Он гонял их с рассвета до заката, заставляя повторять одни и те же движения сотни раз, пока мышцы не начинали гореть, а сознание — мутиться от усталости. — Ещё раз, — говорил Леви, стоя в центре полигона с мечом в руке. Его голос был ровным, без эмоций. — Ты замахнулся. Я сказал — не замахивайся. Противник с ножом убьёт тебя, пока ты будешь любоваться своим клинком. Солдат, которого он отчитал, — здоровенный мужчина лет тридцати, с бычьей шеей и руками, покрытыми шрамами, — покраснел от злости. Он привык к уважению. Он был ветераном, прошедшим три кампании. А тут какой-то партизан-недомерок учит его воевать. — Легко говорить, — буркнул солдат. — Ты маленький, юркий. А я крупный. Мне нужно пространство для замаха. Леви подошёл к нему вплотную. Разница в росте была огромной — солдат возвышался над ним на голову. Но Леви смотрел снизу вверх без тени страха или сомнения. — Дай мне свой меч, — сказал он. Солдат нехотя протянул оружие — тяжёлый, двуручный клинок, которым можно было разрубить доспех пополам. Леви взял его, покрутил в руке, привыкая к весу. — Смотри, — сказал он. И сделал выпад. Короткий, резкий, без замаха. Лезвие остановилось в сантиметре от горла солдата. Тот не успел даже моргнуть. — Если бы я хотел тебя убить, ты бы уже был мёртв, — Леви отдал меч обратно. — Размер не имеет значения. Имеет значение скорость. А скорость — это отсутствие лишних движений. Твоё тело должно думать быстрее, чем твой мозг. Понял? — Понял, — выдавил солдат. — Тогда повтори упражнение. Сто раз. Не останавливайся. Солдат начал отрабатывать выпады. Леви отошёл к краю полигона, где стоял кувшин с водой. Он пил маленькими глотками, не отрывая взгляда от тренирующихся. Двадцать человек. Самые лучшие, которых смог найти Эрвин. Но «лучшие» для армии Огня означало «дисциплинированные и сильные». Это не означало «быстрые» или «смертоносные». Леви предстояло превратить их из солдат в убийц. Он знал, что это возможно. Он сам когда-то был таким же — неуклюжим, медленным, неуверенным. Но годы войны, сотни схваток, десятки смертей на глазах — всё это отточило его до состояния идеального лезвия. Теперь он должен был передать это умение другим. Ради детей. Ради того, чтобы однажды вернуться к ним. Эрвин приходил на тренировки каждый день. Он не вмешивался, не отдавал приказов, не хвалил и не ругал. Он просто стоял на балконе казармы, скрестив руки на груди, и смотрел. Иногда он задерживался на час, иногда — на всё утро. Леви делал вид, что не замечает его, но краем глаза всегда знал, где находится генерал. На десятый день Эрвин спустился на полигон. — Леви, — позвал он. — Подойди. Леви оставил солдат на капитана Фалька (который теперь был его заместителем, хотя скрипел зубами от унижения) и подошёл к Эрвину. — Что? — спросил он коротко. — Ты хорошо справляешься, — сказал Эрвин. — Я доволен. — Мне плевать, доволен ты или нет, — ответил Леви. — Я делаю свою работу. — Тем не менее, я хочу тебя поощрить, — Эрвин выдержал паузу. — Твои дети. Их доставили в нейтральную деревню. Все живы. Леви впервые за долгое время почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Он не показал этого — лицо его осталось каменным, но глаза на мгновение потеплели. — Ты не врёшь? — спросил он. — Можешь проверить сам, — Эрвин протянул ему сложенный лист бумаги. — Письмо от Миры. Она пишет, что у них есть еда, крыша над головой и что местные жители относятся к ним нормально. Леви взял письмо, развернул. Почерк был детским, неровным, буквы прыгали. Но слова были тёплыми: «Леви, мы скучаем по тебе. Тим каждый день спрашивает, когда ты вернёшься. У нас тут хорошо, не переживай. Мира». Он сложил письмо и сунул за пазуху. — Спасибо, — сказал он тихо. Единственное слово, которое он не хотел говорить, но сказал. Эрвин кивнул. — Ты заслужил. Продолжай в том же духе. Он ушёл. Леви остался стоять на полигоне, сжимая в кулаке письмо. Внутри него боролись два чувства: облегчение от того, что дети в безопасности, и глухая, тёмная ненависть к человеку, который сделал это возможным ценой смерти Изабель и Фарлана. Он не знал, что с этим делать. Он не умел прощать. Но он умел терпеть. На восемнадцатый день тренировок случилось то, чего Леви не ожидал. Он показывал приём — уход от удара сверху с последующим контрвыпадом в корпус. Солдаты повторяли за ним, но у одного, молодого парня по имени Райнер, движение не получалось. Он путался, терял равновесие, падал. — Смотри ещё раз, — сказал Леви, вставая напротив него. — Я медленно. Он начал движение. Райнер смотрел, но снова не понял. Леви вздохнул — терпение не было его сильной стороной. — Давай иначе, — сказал он. — Ты атакуешь. Я защищаюсь. Твоя задача — понять, как я двигаюсь. Райнер замахнулся. Леви ушёл в сторону, перехватил его руку и резко дёрнул вниз, заставляя потерять равновесие. Райнер упал, больно ударившись локтем о землю. — Больно, — простонал он. — На войне будет больнее, — отрезал Леви. — Вставай. Он протянул руку, чтобы помочь подняться. Райнер схватился за неё, встал. И в этот момент Леви почувствовал резкую боль в правом боку — старая рана, полученная ещё в лесу, дала о себе знать. Он поморщился, пошатнулся. — С вами всё в порядке, командир? — испуганно спросил Райнер. — Нормально, — Леви отстранился. — Продолжайте тренировку. Я скоро вернусь. Отошёл к краю полигона, присел на бревно, прижал руку к боку. Под рубахой было мокро — кровь. Рана открылась. Он знал, что нужно обратиться к врачу, но не хотел показывать слабость. — Леви, — раздался голос за спиной. Он обернулся. Эрвин стоял в трёх шагах, смотрел на него. — У тебя кровь. — Пустяки. — Покажи. Леви не двинулся. Эрвин подошёл ближе, опустился на корточки и сам отодвинул край его рубахи. На боку красовалась рваная рана — швы разошлись, из неё сочилась тёмная кровь. — Нужно зашить, — сказал Эрвин. — Пойдём в лазарет. — Не надо. Я сам. — Сядь, — приказал Эрвин. В его голосе появились стальные нотки. — Я сказал — сядь. Леви сел. Не потому, что испугался, а потому, что внезапно почувствовал слабость — кровопотеря давала о себе знать. Эрвин достал из кармана небольшой походный набор — игла, нитки, флакон с прижигающей настойкой. Он умел это делать — генерал сам перевязывал своих солдат в полевых условиях, когда врачей не хватало. — Терпи, — сказал он и начал зашивать рану. Леви стиснул зубы. Игла входила в живую плоть, нитка тянула кожу, настойка жгла. Но он не издал ни звука. Он смотрел на Эрвина, на его сосредоточенное лицо, на светлые волосы, упавшие на лоб. Вблизи генерал выглядел иначе — не холодным стратегом, а просто человеком. Уставшим, с морщинами у глаз и тёмными кругами под ними. — Ты не спишь по ночам, — сказал Леви. — С чего ты взял? — спросил Эрвин, не поднимая головы. — Круги под глазами. И руки дрожат. Это не от старости. Эрвин усмехнулся. — Ты наблюдателен. — Я убийца. Мы все наблюдательны. Эрвин закончил зашивать, наложил повязку, закрепил её. — Готово, — сказал он. — Не перенапрягайся три дня. — У меня тренировки. — Тогда не перенапрягайся неделю. Это приказ. Леви посмотрел на него. Их взгляды встретились. В глазах Эрвина не было насмешки или жалости — только что-то другое, чего Леви не мог определить. — Зачем ты это делаешь? — спросил Леви. — Я всего лишь инструмент. Сломанный инструмент можно заменить. — Ты не просто инструмент, — ответил Эрвин. — Ты лучший из всех, что у меня были. И я не хочу тебя терять. Он встал, отряхнул колени и ушёл. Леви остался сидеть на бревне, прижимая руку к свежей повязке. Внутри у него странно ёкнуло. Он не знал, что это было — благодарность, уважение или что-то ещё. Он не хотел знать.

***

В ту ночь Леви не спал. Он сидел на кровати в своей комнате (отдельной, не камере — Эрвин распорядился выделить ему жильё в казарме) и смотрел в окно на звёзды. Мысли его были далеко — то в лесу Гаолина, то в нейтральной деревне, где жили дети, то здесь, в столице врага. Раздался стук в дверь. Леви не ответил. Дверь открылась — на пороге стоял Эрвин, в домашней одежде, без формы, без знаков различия. Он выглядел почти обычным человеком. — Не спишь? — спросил он. — А ты? — ответил Леви вопросом на вопрос. — Тоже. Эрвин вошёл, закрыл за собой дверь, сел на табурет у стола. Они молчали несколько минут. Тишина была странной — не враждебной, не напряжённой, а какой-то… спокойной. — Я хочу тебя кое о чём спросить, — наконец сказал Эрвин. — Спрашивай. — Ты когда-нибудь задумывался, что будет после войны? Если мы победим? Леви усмехнулся. — Я не доживу до после. Я умру в бою. Это единственное, в чём я уверен. — А если нет? Если ты выживешь? — Тогда я найду своих детей и буду жить с ними. Дальше от войны. Дальше от тебя. Эрвин кивнул, как будто ожидал такого ответа. — А я думаю о после каждый день, — сказал он. — Я хочу построить мир, в котором не будет сирот. В котором дети не будут прятаться в лесах и есть крыс. В котором не будет таких, как ты — сломленных, потерянных, превращённых в оружие. — Ты строишь этот мир кровью, — ответил Леви. — На крови моих друзей. На крови детей. — Иногда нужно разрушить, чтобы построить, — Эрвин посмотрел ему прямо в глаза. — Ты не согласен? — Я не знаю, — Леви отвернулся к окну. — Я перестал понимать, что правильно, а что нет. С тех пор как ты показал мне тех солдат. Моих… которых убили свои. — Это была правда, — тихо сказал Эрвин. — Жестокая, но правда. Все нации одинаковы. Все люди одинаковы. В каждом есть свет и тьма. Вопрос только в том, что мы выбираем. — А что выбираешь ты? — Я выбираю свет, — Эрвин встал. — Даже если для этого нужно идти через тьму. Он подошёл к двери, но остановился. — Леви, — сказал он, не оборачиваясь. — Я рад, что ты здесь. Ты не представляешь, как я рад. Он вышел. Леви остался один, сжимая в руке край одеяла. Внутри у него всё переворачивалось — от ненависти к чему-то, что было похоже на тепло. Он не хотел этого. Он не должен был этого чувствовать. Но чувствовал.

***

На двадцать пятый день тренировок Леви заметил, что за ним следят. Не Эрвин — тот смотрел открыто, с балкона. А кто-то другой — из тени, из-за угла, из толпы солдат, которые собирались посмотреть на тренировки. Леви не мог разглядеть лица, но чувствовал взгляд — липкий, внимательный, опасный. Он сказал об этом Эрвину за ужином. Их ужины стали традицией — они ели вместе в небольшой столовой для офицеров, за отдельным столом. Леви молчал, Эрвин говорил о планах, о войне, о политике. Леви не слушал — или делал вид, что не слушает. — За мной следят, — сказал Леви, пережёвывая хлеб. Эрвин поднял бровь. — Кто? — Не знаю. Но взгляд недобрый. Может, кто-то из твоих генералов не рад, что я здесь. — Возможно, — Эрвин отложил вилку. — Я поговорю с начальником охраны. — Не надо, — Леви покачал головой. — Я сам разберусь. Если кто-то захочет меня убить — пусть попробует. Я покажу ему, как быстро умирают дураки. Эрвин улыбнулся. Улыбка его была странной — не весёлой, а какой-то грустной. — Ты всегда такой уверенный в себе? — Я всегда готов умереть, — ответил Леви. — Это не уверенность. Это знание. Они доели молча. Леви ушёл в свою комнату, но не лёг спать. Он сел у окна, положив меч на колени, и стал ждать. Взгляд вернулся около полуночи. Леви не видел его, но чувствовал — как зверь чувствует приближение охотника. Он бесшумно встал, подошёл к двери, прислушался. Шаги. Кто-то шёл по коридору. Не солдат — слишком тихо. Кто-то обученный. Леви открыл дверь рывком. В коридоре никого не было. Но в конце, за поворотом, мелькнула тень. Он бросился за ней, бесшумно, как кошка. Тень свернула на лестницу, потом в другой коридор, потом в тупик. Леви настиг её у запасного выхода. — Стой, — сказал он, приставляя меч к горлу незнакомца. Тот поднял руки. Это был не солдат — гражданский, в тёмной одежде, с бледным лицом и испуганными глазами. — Кто ты? — спросил Леви. — Я… я журналист, — выдавил незнакомец. — Из столичной газеты. Я хотел написать о вас. — Обо мне? — О партизане, который стал командиром элитного отряда. Это сенсация! Люди должны знать! Леви чуть сильнее нажал на меч. — Если я увижу твою рожу рядом с собой ещё раз, я перережу тебе глотку. Понял? — П-понял. — Убирайся. Журналист исчез. Леви вернулся в комнату, но спать не лёг — остался сидеть у окна до рассвета. Он думал о том, что его жизнь стала публичной. Что теперь за ним будут следить не только враги, но и те, кто хочет использовать его историю. Он не хотел быть героем. Он не хотел быть никем. Он просто хотел, чтобы дети были живы. На тридцать третий день Эрвин пришёл на тренировку с бутылкой вина. — Что это? — спросил Леви, когда они сели ужинать. — Вино. Хорошее, из столичных погребов, — Эрвин разлил по двум кружкам. — Я хочу выпить за твой успех. — Я не пью. — Сегодня выпьешь. Леви взял кружку, понюхал, поморщился, но сделал глоток. Вино оказалось терпким, сладковатым, согревающим горло. — За что пьём? — спросил он. — За новое начало, — Эрвин поднял кружку. — За то, что ты здесь. За то, что мы вместе. — Мы не вместе, — резко ответил Леви. — Я здесь, потому что у меня нет выбора. — Выбор есть всегда, — Эрвин отпил вина. — Ты мог отказаться. Ты мог умереть под пытками. Ты мог сбежать, когда мы были на передовой. Но ты не сделал ничего из этого. Почему? Леви молчал. — Потому что ты хотел жить, — продолжил Эрвин. — Не для себя. Для них. Для детей. И это делает тебя не инструментом, а человеком. Самым человечным из всех, кого я знаю. Леви опустил взгляд. Он не знал, что ответить. Вино ударило в голову — он не пил много лет, и организм отвык. — Ты странный, — сказал он. — Генерал, который пьёт вино с партизаном. — А ты странный, — ответил Эрвин. — Партизан, который пьёт вино с генералом. Они рассмеялись. Оба — впервые за долгое время. Леви даже не заметил, как это случилось. Смех был коротким, хриплым, но настоящим. — Леви, — Эрвин вдруг стал серьёзным. — Я хочу, чтобы ты знал. Я не жалею о том, что сделал. Ни о лесе, ни о передовой, ни о твоих друзьях. Но я жалею о том, что тебе пришлось через это пройти. — Слишком поздно для сожалений, — Леви допил вино. — Что сделано, то сделано. — Знаю, — Эрвин тоже допил. — Но я хотел, чтобы ты это услышал. Они сидели в тишине. Луна светила в окно, освещая их лица. Леви смотрел на Эрвина и думал о том, как странно устроен мир. Враг, который убил его друзей, сидел напротив и говорил о сожалениях. И Леви не ненавидел его. Не мог ненавидеть. Потому что за тридцать три дня он увидел в Эрвине не монстра, а человека. Заблудшего, сломленного, но человека. — Мне пора, — сказал Леви, вставая. — Спокойной ночи, — ответил Эрвин. Леви вышел. В коридоре он остановился, прислонился лбом к холодной стене. Сердце колотилось быстрее обычного. Не от страха. Не от гнева. От чего-то другого, чему он не мог дать имя. Он не хотел давать ему имя.