Искра под пеплом

Прошёл ещё месяц. Леви привык к новой жизни — насколько вообще можно привыкнуть к тому, что ты предал всё, во что верил, и служишь врагу. Он вставал затемно, выходил на полигон, гонял солдат до изнеможения, возвращался в свою комнату, ел в одиночестве, спал урывками и снова вставал. Ритм, не оставляющий времени на мысли. Ритм, который помогал не сходить с ума. Эрвин появлялся каждый день. Иногда он смотрел тренировки с балкона, иногда спускался и разговаривал с Леви — о тактике, об оружии, о войне. Никогда — о личном. Но Леви замечал, что генерал стал чаще задерживаться после ужина, что его взгляд иногда задерживался на Леви дольше, чем требовалось, что голос становился мягче, когда он обращался к нему. Леви не знал, что с этим делать. Он не умел читать чужие чувства — только смерть. Но он чувствовал, что между ними происходит что-то, чему нет названия. Что-то опасное. Что-то, что могло разрушить его окончательно. — Командир, — раздался голос за спиной. Леви обернулся. Капитан Фальк — его заместитель, коренастый мужчина со шрамом на щеке, — стоял в двух шагах, держа в руках планшет с бумагами. — Генерал просил вас зайти к нему после тренировки. В штаб. — Зачем? — Не сказал. Сказал, что дело срочное. Леви кивнул и вернулся к тренировке. Но мысль о вызове не давала покоя. Эрвин редко вызывал его в штаб — обычно они разговаривали на полигоне или за ужином. Если он позвал в штаб, значит, случилось что-то важное. Штаб Эрвина располагался в том же здании, что и казармы, — на третьем этаже, в просторной комнате с высокими окнами, выходящими на юг. Здесь пахло деревом, чернилами и почему-то кожей — на стенах висели карты, на столе лежали схемы, в углу стоял макет какого-то укрепления. Когда Леви вошёл, Эрвин сидел за столом, но не один. Напротив него, положив ноги на стул, сидела женщина. Странная — с взлохмаченными каштановыми волосами, собранными в неаккуратный хвост, в очках с толстыми стёклами, которые увеличивали её глаза до размеров блюдец. На ней был не форменный мундир, а какой-то странный комбинезон, перепачканный маслом и сажей. — Леви, — Эрвин поднял голову. — Проходи. Знакомься. Это Ханджи. Наш лучший инженер и, если можно так выразиться, изобретатель. Женщина — Ханджи — резко обернулась, чуть не свалившись со стула. Её огромные глаза за стеклами очков уставились на Леви с таким интересом, что ему стало не по себе. — Так вот ты какой! — воскликнула она, вскакивая. — Главарь партизан! Тот самый, который вырезал дюжину солдат одной левой! Я столько о тебе слышала! Генерал рассказывал! Ты не представляешь, как я хотела с тобой познакомиться! Она протянула руку для пожатия, но Леви не ответил. Он смотрел на неё с подозрением. — Ты немаг, — сказал он. — Как и я. — О, ты заметил! — Ханджи ничуть не смутилась его холодности. — Да, я не могу плеваться огнём, зато я могу делать такое… Такое, что ни один маг не повторит! Генерал сказал, что ты будешь тренировать мой новый отряд. Это правда? Леви перевёл взгляд на Эрвина. — Какой ещё отряд? — Садись, — Эрвин указал на стул. — Объясню. Леви сел, сложив руки на груди. Ханджи тоже села, но не успокаивалась — она ёрзала, крутила в руках какую-то металлическую деталь и то и дело бросала на Леви восторженные взгляды. — У меня есть план, — начал Эрвин. — Мы создаём специальное подразделение. Небольшое, мобильное, способное действовать в тылу врага. Ты будешь отвечать за боевую подготовку. Ханджи — за техническое обеспечение. — Техническое? — переспросил Леви. — Что значит «техническое»? — Это значит, — оживилась Ханджи, — что я сделаю вам такое оружие, какого мир ещё не видел! Арбалеты, которые стреляют на двести шагов! Когти для лазания по стенам! Дымовые шашки! И это только начало! Леви нахмурился. — Я не работаю с изобретениями. Только с мечом. — А вот зря! — Ханджи вскочила и подбежала к нему. — Ты видел, что делает обычный солдат с хорошим оружием? А представь, что сделаешь ты с отличным! Генерал говорил, что ты быстр, как молния. Но если добавить к твоей скорости… — Ханджи, — перебил Эрвин. — Дай человеку подумать. — А, да-да, — она отступила, но продолжала сверлить Леви глазами. Леви посмотрел на Эрвина. — Зачем тебе это? У тебя есть армия. Тысячи солдат. Зачем тебе какой-то маленький отряд? — Потому что большая армия не может сделать всё, — ответил Эрвин. — Для некоторых задач нужна хирургическая точность. Убить одного человека вместо сотни. Взорвать мост, не разрушая город. Освободить пленных, не начиная битвы. Ты умеешь это. Я хочу, чтобы ты научил этому других. Леви молчал. Он понимал, что это очередной шаг в его превращении в инструмент. Но он также понимал, что отказ невозможен — дети были в безопасности только до тех пор, пока он был полезен. — Хорошо, — сказал он. — Я сделаю это. Но при одном условии. — Каком? — спросил Эрвин. — Я хочу сам отбирать людей. Не тех, кого ты мне дашь, а тех, кого выберу я. Эрвин подумал секунду. — Согласен. Но они должны быть из моей армии. Никаких посторонних. — Договорились. Ханджи захлопала в ладоши. — Отлично! Просто отлично! Я уже знаю, с чего начать! У меня есть чертежи… — Ханджи, — Эрвин поднялся. — Мы продолжим завтра. А сейчас оставь нас. — Но, генерал… — Завтра. Ханджи вздохнула, бросила на Леви последний восторженный взгляд и вышла. Леви остался наедине с Эрвином. — Странная она, — сказал Леви. — Да, — Эрвин улыбнулся. — Но гениальная. Она изобрела способ добывать огонь без магии. Её дымовые шашки спасли сотни жизней. — Я не доверяю изобретениям. — Привыкнешь. Они помолчали. Эрвин подошёл к окну, посмотрел на заходящее солнце. — Леви, — сказал он. — Я хочу тебя кое о чём спросить. — Спрашивай. — Ты когда-нибудь думал о том, что будет после войны? Не для себя. Для всех. — Нет, — ответил Леви. — Мне всё равно. — А мне нет, — Эрвин повернулся к нему. — Я вижу, как гибнут люди. Как горят города. Как дети становятся сиротами. И я хочу это остановить. — Для этого ты убиваешь детей? Эрвин вздрогнул. Леви заметил это. — Я не убиваю детей, — тихо сказал генерал. — Я убиваю солдат. Иногда они оказываются детьми. Но это война. — Ты сам в это веришь? Эрвин не ответил. Он опустился на стул, закрыл лицо руками. Леви видел его таким впервые — не уверенным, не спокойным, а уставшим и сломленным. — Я не знаю, во что я верю, — прошептал Эрвин. — Раньше я знал. Мой отец… он говорил, что Нация Огня несёт миру прогресс. Что мы делаем добро. Я верил ему. Я убивал, пытал, сжигал деревни — и верил, что это ради великой цели. А теперь… Он поднял голову. Глаза его были красными. — А теперь я смотрю на тебя. На то, что я с тобой сделал. И я не знаю, чем я лучше тех, кого мы называем варварами. Леви молчал. Он не знал, что сказать. Он не умел утешать. — Ты не лучше, — наконец сказал он. — Ты такой же. Но ты хотя бы это понимаешь. Эрвин усмехнулся. Усмешка была горькой. — Да. Понимаю. Они сидели в тишине, пока за окном не стемнело. Потом Леви встал. — Мне пора. — Леви, — Эрвин тоже встал. — Спасибо, что выслушал. — Не за что. Леви вышел. В коридоре он остановился, прислонился к стене. Сердце колотилось. Внутри поднималось что-то, чему он не мог дать имя — жалость? сочувствие? или что-то большее? Он не хотел думать об этом. На следующий день Леви приступил к отбору людей. Он ходил по казармам, смотрел на солдат, задавал короткие вопросы, проверял реакцию. Большинство не годились — слишком медленные, слишком громкие, слишком предсказуемые. — Командир, — позвал Фальк. — Вот эти трое. Их рекомендовал генерал. Леви посмотрел на троих солдат, стоящих в стороне. Двое мужчин и одна женщина. Все молодые, лет по двадцать, с цепкими взглядами и жилистыми руками. — Имена, — коротко бросил Леви. — Петра, — сказала женщина. Русые волосы, собранные в тугой пучок, на поясе — два коротких меча. — Элд, — сказал первый мужчина. Высокий, худой, с длинными руками — идеально для метания ножей. — Гюнтер, — сказал второй. Коренастый, с широкими плечами, сжимал в руке тяжёлый топор. — Что вы умеете? — спросил Леви. — Резать, — ответила Петра. — Быстро и тихо. — Метать, — сказал Элдо. — Крушить, — сказал Гюнтер. Леви усмехнулся. — Покажите. Он вытащил свой меч. Петра выхватила свои клинки. Элдо достал нож. Гюнтер поднял топор. — Нападайте все вместе, — сказал Леви. Они колебались секунду, потом бросились. Петра атаковала справа, пытаясь отвлечь, Элдо метнул нож слева, Гюнтер пошёл в лоб. Леви уклонился от ножа, отбил удар Петры, ушёл в сторону от топора Гюнтера, схватил его за запястье и резко вывернул руку. Гюнтер выронил топор. Леви пнул его в колено, тот упал. Петра попыталась ударить снова — Леви перехватил её руку, развернул и приставил свой меч к её горлу. Элдо замер с ножом наготове, понимая, что опоздал. — Быстро, — сказал Леви, отпуская Петру. — Но не достаточно. Ещё раз. Они тренировались до вечера. К концу дня все трое были избиты, вымотаны, но не сдались. Леви кивнул. — Годятся. Завтра в шесть утра на полигоне. Не опаздывать. Через неделю Эрвин устроил что-то вроде полевого выхода. Он взял Леви, его новый отряд и Ханджи — и они отправились в лес, за город, чтобы проверить снаряжение в реальных условиях. Ночью они разбили лагерь у небольшого ручья. Ханджи возилась с какими-то механизмами, Петра и Элд чистили оружие, Гюнтер спал, прислонившись к дереву. Леви сидел у костра, глядя на огонь. Эрвин подошёл, сел рядом. — Не спится? — Не хочется, — ответил Леви. Они молчали. Костер потрескивал, бросая тени на их лица. — Леви, — сказал Эрвин. — Ты когда-нибудь прощал? — Кого? — Врага. Леви усмехнулся. — Я не прощаю. Я убиваю. — А если нельзя убить? Если враг — это не один человек, а целая система? Война, например? — Тогда я выживаю. И жду, когда система рухнет сама. — А если не рухнет? Леви повернулся к нему. В свете костра лицо Эрвина казалось старым — морщины у глаз, тени под глазами, седые волосы на висках. — Зачем ты меня об этом спрашиваешь? — спросил Леви. — Потому что я ищу ответ, — Эрвин опустил голову. — Я думал, что строю новый мир. Но чем больше я убиваю, тем дальше этот мир. И я боюсь, что когда я его построю — если построю, — в нём не останется места для таких, как ты. Для таких, как я. — Может, это и к лучшему, — сказал Леви. — Может быть, — Эрвин поднял голову. Их взгляды встретились. — Но я не хочу, чтобы в этом мире не было тебя. Леви замер. Слова повисли в воздухе — тяжёлые, опасные. — Ты говоришь странные вещи, генерал, — сказал Леви, отворачиваясь. — Я говорю правду, — ответил Эрвин. — Ты единственный, кто меня понимает. Единственный, кто видит во мне не генерала, а человека. Я не хочу тебя терять. Леви молчал. Внутри него боролись ненависть и что-то ещё — что-то тёплое, что он пытался подавить. — Ты убил моих друзей, — сказал он. — Ты превратил меня в убийцу. Я не могу тебя простить. — Я и не прошу прощения, — Эрвин встал. — Я прошу только одного — останься. Не уходи. Не бросай меня. Он ушёл в темноту. Леви остался сидеть у костра, глядя ему вслед. На следующий день они вернулись в город. Ханджи была в восторге от результатов — её дымовые шашки работали, арбалеты стреляли точно, когти для лазания держали вес человека. Леви был мрачен. Он почти не разговаривал, отвечал односложно, избегал смотреть на Эрвина. Вечером, когда все разошлись, Леви стоял на балконе казармы и смотрел на звёзды. Дверь открылась, кто-то вошёл. Он не обернулся — знал, кто это. — Ты не спишь, — сказал Эрвин. — А ты? — Тоже. Эрвин подошёл к перилам, встал рядом. Они молчали несколько минут. — Я хочу тебе кое-что показать, — сказал Эрвин. — Идём. Он повёл Леви в свою комнату — туда, где Леви никогда не был. Просторная, с большой кроватью, столом, заваленным бумагами, и книжными полками на стенах. Эрвин подошёл к столу, достал из ящика маленькую деревянную шкатулку. — Здесь письма моего отца, — сказал он. — Я их никогда никому не показывал. Он открыл шкатулку, достал стопку пожелтевших листов, протянул Леви. Тот взял, посмотрел. Почерк был старым, выцветшим, но разборчивым. «Сын, сегодня я сжёг деревню. Говорят, там прятались партизаны. Но я видел детей. Они бежали из горящих домов, и я не мог смотреть им в глаза. Я сделал это ради блага Нации Огня. Почему же мне так больно?» — Твой отец… — начал Леви. — Тоже сомневался, — закончил Эрвин. — Но он продолжал. До самой смерти. Он верил, что цель оправдывает средства. Я вырос с этой верой. А теперь… Он замолчал. Леви положил письма обратно в шкатулку. — Теперь ты сомневаешься. — Да. Они стояли друг напротив друга. Между ними было меньше метра. Леви смотрел в глаза Эрвину — голубые, усталые, но живые. — Леви, — прошептал Эрвин. — Я… Он не договорил. Леви шагнул вперёд и поцеловал его. Это был не нежный поцелуй — скорее, отчаянный, как бросок в пропасть. Леви не знал, зачем он это сделал. Может быть, потому что устал ненавидеть. Может быть, потому что увидел в глазах Эрвина то же одиночество, что и в своих собственных. Эрвин не отстранился. Он обнял Леви, прижал к себе, ответил на поцелуй. Руки его дрожали. Они целовались долго, пока не кончился воздух. Потом отстранились, глядя друг на друга. — Зачем? — спросил Эрвин. — Не знаю, — ответил Леви. — Но я больше не хочу врать себе. Он повернулся и вышел, оставив Эрвина одного в комнате. Леви не спал всю ночь. Он сидел на кровати, обхватив колени руками, и смотрел в стену. Мысли его путались. Он только что поцеловал человека, который убил его друзей. Человека, который превратил его в предателя. Человека, который был врагом. Но он также поцеловал человека, который сомневался. Который страдал. Который, возможно, был таким же сломленным, как и он сам. — Дурак, — прошептал Леви. — Какой же я дурак. На рассвете он вышел на полигон. Солдаты уже собрались — Петра, Элдо, Гюнтер, Фальк, другие. Леви начал тренировку, как ни в чём не бывало. Он гонял их жёстче обычного, заставляя забыть о боли и усталости. Эрвин не пришёл смотреть. Леви не знал, радоваться ему или огорчаться. В полдень Ханджи подошла к нему с какими-то чертежами, но, увидев его лицо, передумала. — У тебя всё в порядке? — спросила она. — Да, — отрезал Леви. — Ты выглядишь так, будто потерял что-то важное. Леви посмотрел на неё. В её огромных глазах было не любопытство, а сочувствие. — Я потерял себя, — сказал он. — Давно. Ханджи не стала расспрашивать. Она просто кивнула и отошла. Вечером, когда тренировка закончилась, Леви вернулся в свою комнату. На столе лежала записка. Почерк Эрвина: «Приходи сегодня. Нам нужно поговорить». Леви сжал бумагу в кулаке, потом разжал. Он знал, что пойдёт. Не мог не пойти.