Искра под пеплом

Леви стоял перед дверью комнаты Эрвина дольше, чем следовало. Секунды тянулись, как резиновые, сердце колотилось где-то в горле, а ладони — эти ладони, которые держали меч сотни раз, не дрогнув ни разу, — сейчас были влажными и липкими. Он ненавидел это чувство. Ненавидел неуверенность. Ненавидел то, что не мог контролировать собственное тело. «Ты дурак, — сказал он себе. — Ты спятил. Тот поцелуй — это была ошибка. Просто ошибка. Повернись и уходи». Он не повернулся. Он поднял руку и постучал. Тишина. Потом шаги — мягкие, но уверенные. Дверь открылась. Эрвин стоял на пороге в простой рубахе без воротника, с расстёгнутыми верхними пуговицами, босиком. Он выглядел не как генерал — он выглядел как человек, который ждал. Который надеялся. — Ты пришёл, — сказал Эрвин. В его голосе не было удивления. Только тихая, сдержанная радость. — Ты просил, — ответил Леви. — Я пришёл. Эрвин отступил в сторону, пропуская его. Леви вошёл. Комната была такой же, как в прошлый раз — большая кровать, стол, заваленный бумагами, книжные полки, шкатулка с письмами отца. Но сейчас здесь горели свечи — не лампы, а настоящие восковые свечи, мягкий свет которых делал стены тёплыми, почти уютными. — Садись, — Эрвин указал на стул у стола. — Хочешь выпить? — Нет, — Леви сел. — Я не для этого. — А для чего? Леви не ответил. Он не знал, зачем пришёл. Знал только, что не мог оставаться в своей комнате, глядя в потолок и думая о том, как губы Эрвина прижимались к его губам. Эрвин сел напротив, на край кровати. Между ними было два шага. — Леви, — сказал он. — То, что случилось вчера… ты жалеешь? Леви поднял голову. Глаза его были холодными, но внутри — в груди, под рёбрами — всё горело. — Не знаю, — ответил он. — Я ни о чем не жалею. Я просто делаю то, что должен. — А что ты должен? — Выжить. Защитить детей. Всё остальное — не важно. — А я? — Эрвин наклонился вперёд. — Я — не важно? Леви молчал. Он смотрел на Эрвина и видел не генерала, не врага, не палача. Он видел человека с морщинами у глаз и тёмными кругами под ними. Человека, который не спал ночами. Человека, который сомневался. Человека, который, возможно, был так же одинок, как и он сам. — Ты не должен быть важен, — тихо сказал Леви. — Ты враг. Ты убил моих друзей. Ты превратил меня в предателя. — Знаю, — Эрвин опустил голову. — Знаю. И я не прошу прощения. Я не заслуживаю прощения. Но я прошу… не уходи. Просто будь рядом. Хотя бы сегодня. Леви смотрел на него. В свете свечей лицо Эрвина казалось мягче, моложе. Исчезла маска холодного стратега, осталась только усталость и какая-то трогательная, почти детская беззащитность. — Ты странный, — сказал Леви. — Генерал, который просит партизана не уходить. — А ты странный, — ответил Эрвин. — Партизан, который пришёл. Они улыбнулись. Оба — грустно, неуверенно, без фальши. Леви встал. Сделал шаг к кровати. Эрвин поднял голову, глядя на него снизу вверх. В его взгляде не было приказа, не было ожидания — только вопрос. Тихий, почти неслышный: «Ты уверен?» Леви не был уверен. Он никогда ни в чём не был уверен, кроме одного — умения убивать. Но сейчас он не собирался убивать. Он собирался сделать что-то гораздо более страшное: открыться. Он опустился на колени перед Эрвином, оказавшись ниже него. Так он делал только перед богами, в которых не верил, и перед смертью, которую не боялся. Сейчас он делал это перед человеком. — Леви, — прошептал Эрвин. — Что ты… — Заткнись, — сказал Леви. — Не порти момент. Он протянул руку и коснулся лица Эрвина. Пальцы его — шершавые, в мозолях, с обломанными ногтями — скользнули по щеке, по скуле, по губам. Эрвин замер, не дыша. Он смотрел на Леви с таким выражением, словно видел его впервые. — Ты дрожишь, — сказал Леви. — Я боюсь, — ответил Эрвин. — Я не боялся ничего с тех пор, как стал генералом. А теперь боюсь. — Чего? — Что ты уйдёшь. Что это был сон. Что я схожу с ума. Леви усмехнулся. — Ты уже сошёл с ума. Мы оба сошли. Только дурак мог бы оказаться здесь. Он наклонился и поцеловал Эрвина. Не так, как в прошлый раз — отчаянно, как бросок в пропасть. А медленно, осторожно, как пробуют что-то новое, неизведанное, опасное. Губы Эрвина были тёплыми, мягкими, пахли вином и чем-то ещё — деревом, старыми книгами, потом. Эрвин ответил на поцелуй. Его руки легли на плечи Леви — сначала неуверенно, потом крепче, притягивая ближе. Леви почувствовал тепло его тела сквозь тонкую ткань рубахи, почувствовал, как бьётся сердце — часто, гулко, как барабан перед битвой. — Леви, — прошептал Эрвин, отрываясь от его губ. — Я хочу… — Я знаю, — ответил Леви. — Я тоже. Он встал, потянул Эрвина за собой. Сейчас это казалось правильным. — Раздевайся, — сказал Леви. — Что? — Эрвин растерялся. — Ты глухой? Я сказал — раздевайся. Или ты думал, что мы будем просто разговаривать? Эрвин улыбнулся — робко, неуверенно. Он начал расстёгивать пуговицы на рубахе. Пальцы его дрожали. Леви смотрел, не отводя взгляда. Он видел, как открывается грудь — широкая, с редкими волосами, с тёмными родинками. Видел шрамы — старые, белые полосы от ударов мечом, круглые отметины от стрел, неровные рубцы от ожогов. — Кто это сделал? — спросил Леви, касаясь пальцем шрама на левом плече. — Царство Земли, — ответил Эрвин. — Два года назад. Засада. — А это? — Леви провёл пальцем по длинному рубцу на боку. — Свои, — тихо сказал Эрвин. — Покушение. Год назад. Не все в столице любят меня. Леви кивнул. Он знал это чувство — враги со всех сторон. Даже те, кто должен быть союзником. — Теперь ты, — сказал Эрвин. Леви помедлил. Он никогда не показывал своё тело — никому. Даже Изабель не видела его без рубахи. Слишком много шрамов. Слишком много воспоминаний. — Я не… — Леви, — Эрвин взял его за руку. — Я не боюсь твоих шрамов. Леви смотрел в его глаза — голубые, чистые, без лжи. Он медленно стянул через голову свою серую рубаху. Эрвин замер. Тело Леви было картой войны. Каждый шрам рассказывал историю — длинный, наискось через грудь (первый бой, солдат Огня с копьём), рваный на левом боку (стрела, которую он вытащил сам), круглый, похожий на ожог, на правом плече (маг земли, который едва не поджарил его заживо). И десятки других — мелких, почти невидимых, но их было так много, что кожа напоминала старую, многократно латанную ткань. — Леви, — прошептал Эрвин. — Сколько же тебе пришлось пережить? — Достаточно, — ответил Леви. — Не жалей меня. Я не заслуживаю жалости. — Это не жалость, — Эрвин шагнул вперёд и прижался губами к его плечу, к самому старому шраму, который Леви получил ещё мальчишкой в трущобах. — Это… я не знаю, как это назвать. Восхищение. Боль. Что-то ещё. Леви закрыл глаза. Прикосновение губ к шраму было странным — не больно, не щекотно, а как-то… освобождающе. Как будто Эрвин снимал с него тяжесть, которую он носил годами. — Не останавливайся, — прошептал Леви. Они переместились на кровать. Свечи мерцали, отбрасывая танцующие тени на стены. За окном было темно — ни луны, ни звёзд, только чернота, в которой тонул весь мир. Леви лежал на спине, глядя в потолок. Эрвин сидел рядом, проводя пальцами по его груди, животу, бёдрам. Нежно, почти благоговейно. — Ты когда-нибудь делал это раньше? — спросил Эрвин. — С женщинами — да, — ответил Леви. — Давно. В лагере. Это не было… не было таким. — А с мужчинами? — Нет. А ты? — Нет, — Эрвин усмехнулся. — Я всегда был слишком занят. Война, планы, сражения. Не до этого. — А сейчас? — Сейчас я здесь. С тобой. Эрвин наклонился и поцеловал Леви в губы — медленно, глубоко, как будто пробуя на вкус. Леви ответил, запустив пальцы в его светлые волосы. Они были мягкими, чуть влажными — видимо, Эрвин мыл голову перед тем, как написать записку. — Ты готовился, — сказал Леви, отрываясь от поцелуя. — Надеялся, — признался Эрвин. — Боялся, что не придёшь. — Я пришёл. — Да. Ты пришёл. Эрвин опустился ниже, целуя шею Леви, ключицы, грудь. Леви выгнулся, невольно, когда губы коснулись соска. Из горла вырвался тихий стон — он закусил губу, чтобы не продолжать. — Не сдерживайся, — прошептал Эрвин. — Здесь никого нет. Только мы. — Я не умею, — ответил Леви. — Я всегда сдерживаюсь. — Тогда научись. Ради меня. Эрвин продолжал целовать его тело, и Леви постепенно расслаблялся. Пальцы, которые всегда были готовы сжаться в кулак, разжались. Мышцы, которые никогда не отдыхали, обмякли. Он закрыл глаза и позволил себе просто чувствовать. Тепло. Мягкость губ. Шершавость пальцев. Запах — Эрвин пах деревом, кожей и почему-то мёдом. Леви не знал, откуда взялся этот запах, но он успокаивал. — Леви, — сказал Эрвин, поднимая голову. — Я хочу тебя. Не как командир. Не как враг. Как мужчина хочет мужчину. — Я знаю, — Леви открыл глаза. — Я тоже тебя хочу. И это пугает меня больше, чем любая битва. — Почему? — Потому что в битве я знаю, что делать. А здесь — нет. Эрвин улыбнулся. — Тогда позволь мне вести. Хотя бы сегодня. Леви кивнул. Эрвин раздел его до конца — медленно, снимая штаны, сапоги, нижнее бельё. Леви не сопротивлялся, хотя каждый нерв кричал: «Беги! Не доверяй! Он враг!» Но он остался. Потому что внутри, глубже страха, было что-то другое — желание быть понятым. Желание, чтобы кто-то увидел его настоящего. Не мечника, не убийцу, не главаря партизан. А просто Леви. Того, кто боится темноты. Того, кто не может спать, не проверив, заперта ли дверь. Того, кто до сих пор помнит лицо матери, хотя прошло двадцать лет. — Ты красивый, — сказал Эрвин, глядя на него. — Врёшь, — ответил Леви. — Я весь в шрамах. — Шрамы — это часть тебя. Я люблю их. Потому что они рассказывают твою историю. Эрвин разделся сам. Леви смотрел на его тело — сильное, но не накачанное, с широкими плечами и узкими бёдрами. У Эрвина тоже были шрамы, но меньше, чем у Леви. Он был генералом, он командовал, он не лез в самую гущу. И всё же его тело помнило войну. — Иди сюда, — позвал Леви, протягивая руку. Эрвин лёг рядом, прижался всем телом. Кожа к коже. Тепло к теплу. Леви почувствовал, как сердце Эрвина бьётся в унисон с его собственным — часто, неровно, испуганно. — Ты тоже боишься, — сказал Леви. — Очень, — признался Эрвин. — Я боюсь сделать больно. Боюсь, что тебе не понравится. Боюсь, что ты утром встанешь и уйдёшь. — Я уйду, — сказал Леви. — Но не потому, что мне не понравится. А потому, что так надо. — Знаю, — Эрвин поцеловал его в лоб. — Но хотя бы сегодня — ты мой. — А ты — мой, — ответил Леви. Он перевернулся, оказавшись сверху. Эрвин смотрел на него снизу вверх — доверчиво, открыто, без маски. — Я не буду нежным, — сказал Леви. — Я не умею. — А я и не прошу, — ответил Эрвин. — Будь собой. Леви наклонился и поцеловал его — жёстко, требовательно, кусая губы. Эрвин застонал, притягивая его ближе, впиваясь пальцами в спину. Их тела двигались в такт — сначала неуверенно, потом всё быстрее, всё отчаяннее. Свечи догорали. Тени на стенах плясали бешеный танец. За окном где-то далеко кричала ночная птица — или это был сигнал патруля. Леви не слушал. Он слушал только дыхание Эрвина, его стоны, его шёпот: «Леви… Леви… не останавливайся». Он не останавливался. Они лежали в темноте — свечи погасли, и комната погрузилась в черноту. Леви чувствовал тепло тела Эрвина рядом, его дыхание на своей шее, его руку, лежащую на груди. — Леви, — прошептал Эрвин. — Ты спишь? — Нет. — Я тоже. Они молчали. Тишина была плотной, почти осязаемой. — Эрвин, — сказал Леви. — Да? — Если ты когда-нибудь предашь меня, я убью тебя. Не важно, как сильно я буду тебя… — он запнулся. — Не важно. — Знаю, — ответил Эрвин. — И я не предам. Клянусь. — Слово генерала? — Леви усмехнулся в темноте. — Слово человека, — поправил Эрвин. Леви повернулся к нему, положил голову на плечо. Эрвин обнял его, прижал к себе. — Ты пахнешь мёдом, — сказал Леви. — Это мыло, — ответил Эрвин. — Моя мать любила мёд. Я храню кусочек её мыла в шкафу. Иногда, когда мне плохо, я нюхаю его. — Твоя мать умерла? — Давно. Когда я был ребёнком. — Моя тоже, — Леви замолчал. Потом добавил: — Её убили солдаты Царства Земли. За то, что она украла хлеб. Для меня. Эрвин не сказал «мне жаль». Он просто крепче обнял Леви. Леви закрыл глаза. Впервые за много лет он позволил себе уснуть в присутствии другого человека. Не держа меч под рукой. Не просыпаясь от каждого шороха. Просто спать. Тепло. Спокойно. Леви проснулся от того, что в окно светило солнце. Он не помнил, когда в последний раз видел рассвет — обычно он вставал затемно, выходил на полигон, гонял солдат. А сегодня он лежал в чужой постели, в чужой комнате, в обнимку с врагом. Эрвин ещё спал. Во сне он выглядел моложе — морщины разгладились, лицо стало спокойным, беззащитным. Леви смотрел на него и думал о том, как странно устроен мир. Враг, который убил его друзей, лежал рядом, и Леви не чувствовал ненависти. Только усталость. И что-то ещё — тёплое, щемящее, похожее на надежду. — Ты смотришь на меня, — сказал Эрвин, не открывая глаз. — Ты притворялся, что спишь? — Я проснулся, когда ты пошевелился. Я чутко сплю. Леви усмехнулся. — Привычка генерала? — Привычка солдата, — Эрвин открыл глаза. — Доброе утро. — Доброе. Они смотрели друг на друга. В утреннем свете комната казалась другой — меньше, проще, без магии свечей и тайн. — Мне пора, — сказал Леви. — Знаю. — Тренировка через час. — Знаю. Леви сел, начал одеваться. Эрвин смотрел на него, не двигаясь. — Леви, — сказал он. — Это не было ошибкой. — Я знаю, — Леви застегнул рубаху. — Но это не значит, что это правильно. — А что правильно? — спросил Эрвин. — Не знаю, — Леви встал, подошёл к двери. — Но я не хочу об этом думать. Не сейчас. Он открыл дверь и вышел, не оглядываясь. В коридоре было пусто. Леви прошёл в свою комнату, закрыл дверь, прислонился к ней спиной. Сердце колотилось, в голове шумело. Он подошёл к умывальнику, посмотрел на своё отражение в мутном зеркале. На шее красовался след от поцелуя — тёмное пятно на бледной коже. Леви провёл по нему пальцем, потом прикрыл воротником рубахи. — Что ты со мной делаешь? — прошептал он, обращаясь к пустоте. Пустота не ответила. На тренировке Леви был жёстче обычного. Он гонял солдат до седьмого пота, не давал передышки, заставлял повторять одно и то же движение десятки раз. Петра, Элд и Гюнтер едва держались на ногах, но не жаловались. — Командир, — выдохнул Элд, падая на землю. — Вы сегодня зверь. — Война не ждёт, пока вы отдохнёте, — отрезал Леви. — Вставай. Ещё раз. Элд встал, шатаясь, и продолжил. Ханджи пришла посмотреть на тренировку, но, увидев лицо Леви, не стала подходить. Она только переглянулась с Петрой, та пожала плечами. Эрвин не появился. Леви заметил это сразу, хотя старался не смотреть на балкон. Генерал не пришёл — впервые за много дней. Леви не знал, радоваться ему или огорчаться. К вечеру, когда солнце уже садилось за стены крепости, Леви вернулся в свою комнату. На столе лежала записка. Он развернул её дрожащими пальцами. «Ты не ошибка. Ты — единственное, что я сделал правильно за последние годы. Э.» Леви прочитал три раза, потом сжёг записку на пламени свечи. Пепел упал на стол, и он сдул его ладонью. — Дурак, — сказал он себе. — Какой же ты дурак. Но в глубине души, там, где он прятал всё, что боялся показать, былл что-то тёплое. Что-то, что он не умел называть, но что делало этот проклятый мир чуточку выносимее.