Memories that led to love.

      Волан-де-Морт поморщился. Сознание этого жирного маггла было отвратительным, вязким болотом, наполненным мелочными заботами и примитивными страхами. Дрели. Автомобили. Мнение соседей. Темный Лорд с брезгливостью продирался сквозь этот ментальный мусор, ища что-то действительно ценное, что-то, что касалось мальчишки. Сейчас он смотрел на маггловский Лондон глазами этого существа, каким тот был шестнадцать лет назад, в тот самый день, когда Поттер каким-то непостижимым образом смог победить его. Это вызывало глухое раздражение, усугубленное воспоминанием о том, как этот жирный, ничтожный червь смел ему перечить всего несколько минут назад. Но Волан-де-Морт был выше этого. Он подавил волну гнева, заставляя себя сосредоточиться. Ему нужен был холодный ум, а не застеленная яростью пелена, иначе он рисковал пропустить что-то важное. Если оно было в этом болоте никчемных потоков мыслей.              Раздражало и то, что он заглянул слишком далеко в прошлое. Шестнадцать лет! Воспоминания, конечно же, были подстерты годами, но этот день, как оказалось, слишком сильно врезался в память маггла. Он был достаточно четким.              «Жалкое зрелище», — подумал Волан-де-Морт, наблюдая за миром глазами Дурсля. Уродливые металлические коробки, изрыгающие дым, ползли по серым дорогам. Шум, вонь, суета. И посреди всего этого — Вернон Дурсль, раздувшийся от собственной важности, сидящий в одной из таких коробок. Его разум был забит мыслями о дрелях. Дрели. Какая невообразимая пошлость.              «Дрели, дрели, дрели...» — мысленный поток был монотонным и тупым. Примитивно. Шумно. Грязно. Вот и вся суть магглов.              Но когда он подъехал к Лондону, заполнившие его голову дрели вылетели оттуда в мгновение ока. «Что это за уроды?» — мысль маггла была резкой, полной праведного негодования. Волан-де-Морт проследил за его взглядом и увидел их. Волшебники. В мантиях. Прямо на улицах. Невероятная беспечность. Глупое, безрассудное празднование его падения. Волшебники, высыпавшие на улицы магглов, неспособные сдержать свою радость даже на несколько часов. Они праздновали победу над ним, выставляя себя на посмешище перед этими… животными. «Нарядились по какой-то дурацкой моде...» — думал маггл. Волан-де-Морт почти усмехнулся. Эта слепота, это нежелание видеть то, что находится прямо перед носом, — вот суть их расы.              Маггл забарабанил толстыми пальцами по рулю. Его взгляд упал на сгрудившихся неподалеку волшебников, оживленно шептавшихся друг с другом. «Один из них даже старше меня, а одет в изумрудно-зеленую мантию! Ну и тип!» — ярость этого существа была почти осязаемой. Волан-де-Морт почувствовал волну презрения. И этот маггл, этот мешок с жиром, судил о могущественных представителях мира по их крою одежды. Какая восхитительная тупость. Но тут его осенила мысль, такая жалкая и маггловская в своей сути: «...наверняка всего лишь собирают пожертвования...» Да, конечно. Волшебный мир празднует избавление от величайшего мага всех времен, а этот кусок мяса думает о благотворительности.              Волан-де-Морт едва не рассмеялся, но смех застрял в горле холодным шипением. Слепота маггла была почти восхитительной в своей полноте. Он видел волшебников, обсуждающих величайшее событие десятилетия, и его крошечный мозг мог породить лишь мысль о сборе пожертвований. Это было лучшим доказательством их ничтожности. Они не видели магии, даже когда она танцевала у них перед носом. Они были слепы, глухи и безнадежно скучны.              «Собирают пожертвования, — мысленно передразнил Волан-де-Морт. — Они празднуют мое падение, идиот! Они празднуют то, что твой никчемный племянник сумел вывести меня из колеи, когда я был на вершине своего могущества, а ты думаешь, что они собирают деньги на благотворительность?! »              Машина тронулась и все мысли маггла вернулись к дрелям. «Дрели. Опять эти дрели», — с отвращением отметил Темный Лорд. Вершина амбиций этого существа — продавать другим таким же существам инструменты для сверления дырок. И он считает себя нормальным? Эта мысль была настолько абсурдной, что на мгновение отвлекла его от цели.                      Воспоминание сместилось. Кабинет. Девятый этаж. «Спиной к окну, так лучше для концентрации на дрелях». Глазами Дурсля Волан-де-Морт видел лишь серую стену и диаграммы продаж. Но Лорд предпочел заглянул за спину маггла, сквозь стену его сознания, и увидел то, чего не видел тот. Совы. Десятки сов, летящих средь бела дня. Посыльные, несущие весть о его, Волан-де-Морта, поражении. Каждая птица была как пощечина. А этот идиот сидел спиной к окну и даже не подозревал, что мир за его стеной изменился навсегда.              «Они даже не потрудились скрыть это. Рассылали вестников средь бела дня, нарушая Статут о Секретности, который сами же так рьяно защищали. Все ради того, чтобы отпраздновать победу над поверженным врагом. Какая самонадеянность. Какая глупость».              «Накричал на пятерых... сделал несколько важных звонков... повысил голос...» — вот и все его достижения. Мелкая, ничтожная власть над такими же мелкими, ничтожными людишками. Волан-де-Морт почувствовал тошноту. И этот человек воспитывал Гарри Поттера? Неудивительно, что мальчишка вырос таким... таким... благородным. При всей ненависти к Поттеру Волан-де-Морт прекрасно понимал, что тот имел многие качества, что так ценил Лорд: храбрость, решительность, верность. Он их ловко прятал за безрассудством и упрямством. Волан-де-Морта злило, что такими качествами наделен несносный мальчишка Дамблдора.              Лорд глубже погрузился в воспоминание, пролистывая скучные часы, проведенные за столом, в поисках следующего проблеска «ненормальности». Он чувствовал, как разум маггла сопротивляется, не по своей воле, а просто из-за своей косности и неспособности обрабатывать подобные вторжения. Это было все равно что пытаться прочесть книгу, написанную на мокром пергаменте.              Но Волан-де-Морт был терпелив. Он просеет эту грязную кучу воспоминаний до самого дна. И найдет то, что ищет. Найдет каждую крупицу информации о детстве мальчишки Поттера, каждую его слабость, каждый страх, запечатленный глазами этих презренных магглов.                     Воспоминание снова сменилось. Улица. Булочная. «Пончик. Большой пончик». Желания маггла были так же велики, как и он сам. И снова эти люди в мантиях. Он прошел мимо них, и до его ушей донеслись обрывки фраз, которые заставили его замереть.              — …да, совершенно верно, это Поттеры, именно так мне рассказывали…       — …да, их сын, Гарри…              Страх. Впервые за весь день Волан-де-Морт почувствовал в сознании маггла нечто иное, кроме раздражения и самодовольства. Холодный, липкий страх. «Поттеры... Нет, не может быть...» Маггл оглянулся на шептавшихся, но его трусость перевесила любопытство. Он метнулся через дорогу, обратно в свой скучный офис.              «Поттер — не такая уж редкая фамилия... Может, его зовут Гэри. Или Гарольд... Не буду беспокоить ее, она всегда так расстраивается...» Жалкое самовнушение. Он уже все понял, но его крошечный, упорядоченный мирок отчаянно сопротивлялся вторжению чего-то «ненормального». Волан-де-Морт с интересом наблюдал за этой внутренней борьбой. Страх перед магией был в этом человеке глубже, чем страх смерти.              Пять часов вечера. Конец рабочего дня. Маггл, все еще взволнованный, врезался в маленького старикашку в фиолетовой мантии. Волан-де-Морт узнал бы эту дурацкую мантию где угодно. Дингл. Один из идиотов Дамблдора.              — Ликуйте, потому что Вы-Знаете-Кто наконец исчез! — пропищал старикашка. — Даже такие магглы, как вы, должны устроить праздник в этот самый счастливый день!              «Вы-Знаете-Кто». Даже сейчас, в чужом воспоминании, это прозвище, порожденное страхом, вызвало у Темного Лорда прилив гордости. Они боялись даже произнести его имя. Дингл обнял маггла. «Обнял! Незнакомец! И назвал каким-то... магглом?!» Потрясение этого существа было почти комичным. Он не знал значения слова, но интонация не оставляла сомнений — это было клеймо.              Дорога домой. Та самая кошка. Волан-де-Морт присмотрелся к ней глазами маггла. Да, без сомнения. МакГонагалл в своей анимагической форме. Сидит на заборе. И зачем только старая карга тут? Наблюдает за маггловскими родственничками Поттера? Неужели она настолько опустилась или у заместителя директора столько свободного времени, что она тратит его… подобным образом? «Брысь!» — рявкнул маггл. Кошка лишь строго посмотрела на него. «Может быть, кошки всегда себя так ведут?» — промелькнула в его голове глупая мысль. Нет, ничтожество. Это не кошка. Это волшебница, которая презирает тебя так же сильно, как и я. Эта мысль вызвала некое извращенное восхищение Лорда. Неужто рьяная последовательница Дамблдора ненавидит и презирает магглов? Как интересно.       Волан-де-Морт с отвращением наблюдал, как маггл поглощает свой ужин. Сцена была до тошноты примитивной. Дом. Семья. Разговоры о соседях, о повышении цен на дрели и о новом слове, которое выучил его жирный отпрыск. «Хаччу!». Темный Лорд почувствовал, как его несуществующие ноздри презрительно раздуваются. Вот оно, будущее маггловского рода — слюнявый, визжащий комок плоти, чье главное достижение — невнятный лепет. И этот человек, этот глава семейства, гордился этим. Гордился! Какая бездна ничтожества.              Затем они уставились в светящийся ящик. Телевизор. Волан-де-Морт просеивал бессмысленный поток картинок и звуков, пока не наткнулся на то, что искал. Новости.              «…странное поведение сов…» — бормотал диктор-маггл с идиотской ухмылкой, не понимая, что говорит о падении целого мира, скрытого от его близоруких глаз. «…настоящий звездопад…» — продолжал он, описывая салюты волшебников по всей стране. «Очень загадочно», — заключил он, переходя к прогнозу погоды.              Волан-де-Морт ощутил прилив ледяного, всепоглощающего гнева. Для них это просто забавная новость, причуда природы, которую можно обсудить за чашкой чая. Для него — день величайшего унижения! День, когда его могущество было сломлено младенцем. А эти черви даже не осознают масштаба события, которое произошло прямо у них под носом. Их слепота была одновременно и их защитой, и их проклятием.              Сестра грязнокровки вошла в гостиную, неся две чашки с дымящейся жидкостью. Чай. Этот маггловский ритуал успокоения нервов. Волан-де-Морт почувствовал, как в сознании маггла нарастает зудящее беспокойство. Его решимость молчать, запереть все «ненормальное» в самый дальний угол своего крошечного мозга, таяла под напором страха. Ему нужно было подтверждение. Нужно было, чтобы кто-то разделил с ним этот иррациональный ужас, вторгающийся в его мир дрелей и аккуратных газонов.              — Э… Петунья, дорогая… — мысль маггла была пропитана жалкой неуверенностью. Волан-де-Морт почти физически ощутил, как тот перебирает в уме слова, пытаясь облечь свой страх в приемлемую для этого дома форму. Он не просто спрашивал, он искал разрешения коснуться запретной темы, словно ребенок, просящий сладость. Эта убогая иерархия в их крошечном мирке была почти забавной. — Ты давно не получала известий от своей сестры?              Темный Лорд ощутил, как маггла напряглась, её и без того осунувшееся лицо стало ещё более отвратительным. Волна ледяного отторжения, исходящая от нее, была настолько сильной, что Волан-де-Морт на мгновение заинтересовался. Ненависть к собственной крови... как это знакомо. Она ненавидела сестру не просто за то, что та была волшебницей, а за то, что она была другой, за то, что ее существование разрушало иллюзию нормальности, которую эта женщина так отчаянно строила.              — Давно! — отрезала она. Голос, пропущенный через воспоминание, был острым, как осколок стекла. — А почему ты спрашиваешь?              Волан-де-Морт почувствовал, как маггл съежился под этим ледяным тоном. Он ожидал именно такой реакции, но все равно боялся ее. Этот человек жил в постоянном страхе: страхе перед начальством, страхе перед соседями, страхе перед женой и, превыше всего, страхе перед магией. Его жизнь была клеткой, построенной из собственных фобий, и сейчас прутья этой клетки угрожающе затрещали.              — В новостях говорили всякие загадочные вещи, — пробормотал маггл, и Темный Лорд ощутил его унизительный страх перед собственной самкой. Какое жалкое зрелище. Он, мужчина, хозяин дома, лебезил перед этой костлявой женщиной, боясь ее недовольства больше, чем странных событий, сотрясающих мир. — Совы… падающие звезды… по городу ходят толпы странно одетых людей…              — И что? — резко перебила она. Ее нетерпение было почти осязаемым. Она не хотела слышать. Не хотела знать. Как интересно, неужели всеми любимый мальчишка столь не любим собственными родственниками? Волан-де-Морт всегда считал, что кровные узы, особенно у магглов, — это нечто незыблемое. Но здесь он видел лишь презрение и страх. Страх заразиться «ненормальностью».              — Ну, я подумал… Может быть… Может, это как-то связано с… Ну, ты понимаешь… С такими, как она… — маггл замялся, не решаясь произнести слово «волшебство» вслух, словно это было ругательство. И для них оно им и было. Волан-де-Морт усмехнулся. Они боялись самой сути того, что он считал высшей силой. Они не стремились к ней, не желали ее, они лишь хотели, чтобы ее не существовало, чтобы она не нарушала их унылый, предсказуемый порядок.              Маггла поджала свои тонкие губы, превратив их в едва заметную щель, и поднесла чашку ко рту, прячась за этим простым действием, как за щитом. А ее супруг, этот большой, багровый человек, задумался, осмелится ли он сказать жене, что слышал сегодня фамилию Поттер. Волан-де-Морт с презрением наблюдал за этой внутренней борьбой. Трусость, вот что определяло этого маггла. Он предпочел бы жить в неведении, чем встретиться лицом к лицу с правдой, которая могла бы разрушить его комфортное существование.              И он решил, что не осмелится. Вместо этого он произнес как бы между прочим, стараясь, чтобы голос звучал безразлично:              — Их сын — он ведь ровесник Дадли, верно?              — Полагаю, да, — голос сестры грязнокровки был холодным, почти леденящим. В этом коротком ответе Волан-де-Морт уловил целую гамму чувств: зависть, обиду, отвращение. Она ненавидела не только сестру, но и ее отпрыска, само его существование было для нее оскорблением.              — Не напомнишь мне, как его зовут? Гарольд, кажется? — Маггл цеплялся за эту мысль, как утопающий за соломинку. Гарольд. Такое обычное имя. Оно могло бы сделать все не таким страшным. Волан-де-Морт ощутил эту жалкую надежду: если имя другое, может, и мальчишка другой? Может, все эти странности не имеют к ним никакого отношения? Какая примитивная логика.              — Гарри. На мой взгляд, мерзкое, простонародное имя, — выплюнула она, и в ее голосе прозвучало столько яда, что им можно было бы отравить целый полк.              На губах Волан-де-Морта проступил оскал. Имя Поттера действительно было до ужаса простым и маггловским. Совершенно не подходящее потомку чистокровной семьи, хотя... после того как их род был запятнан грязнокровкой, Лорд не был удивлен. Он был готов поспорить, что это убогое имя своему отпрыску дала именно та женщина, в тщетной попытке сделать его более «нормальным», более приемлемым для таких, как ее сестра. Какая ирония.              — О, конечно, — маггл ощутил, как екнуло его жирное сердце. Надежда рухнула. Гарри. Не Гарольд. Имя, которое он слышал сегодня на улице. — Я с тобой полностью согласен.              Он поспешно согласился, как побитая собака, лишь бы прекратить этот разговор, лишь бы не вызвать новую волну ее ледяного гнева. Волан-де-Морт с презрением отметил, как быстро этот напыщенный свин сдулся, превратившись в дрожащее желе. Вся его дневная спесь, вся его «нормальность» и уверенность в себе были лишь хрупкой скорлупой, которая треснула при первом же соприкосновении с настоящим, неведомым миром.              Больше этот жалкий червь не возвращался к этой теме — ни когда они допивали свой безвкусный чай, ни когда встали и пошли наверх, в свою скучную спальню. Но как только сестра грязнокровки ушла в ванную, маггл, движимый остатками зудящего страха, подошел к окну и выглянул в сад. Кошка. Та самая, что сидела там с самого утра. Она все еще была на заборе, неподвижная, как изваяние, и смотрела на улицу, словно кого-то ждала. Волан-де-Морт скучающе вновь посмотрел на верную цепную собаку Дамблдора. Видимо у неё действительно было полно свободного времени.              Маггл спросил себя, не привиделось ли ему всё то, с чем он столкнулся сегодня? Волан-де-Морт прочувствовал эту отчаянную попытку самообмана, желание списать все на усталость, на дурной сон. И если нет, то неужели всё это связано с Поттерами? «Если это так… и если выяснится, что мы, Дурсли, имеют отношение к этим Поттерам… Нет, мы с Петунией не вынесем этого позора» Страх перед мнением соседей, перед разрушением его идеально выстроенного мирка был для него сильнее страха перед самой магией. Он боялся не проклятий, а осуждающих взглядов через забор. Какая низость.              Они легли в постель. Маггла быстро заснула, погрузившись в свои примитивные сны о чистоте и порядке, а ее супруг лежал без сна, и его мозг, похожий на вязкую кашу, лениво переваривал события дня. Волан-де-Морт с брезгливостью наблюдал за этим потоком мыслей. Он видел, как маггл снова и снова прокручивал в голове образы людей в мантиях, шепот имени Поттер, совиный переполох. И самая последняя мысль, посетившая его перед тем, как он наконец провалился в сон, была очень приятной для него и до смешного наивной: «…даже если Поттеры на самом деле связаны со всем случившимся сегодня, им совершенно ни к чему появляться на Тисовой улице. К тому же Поттеры прекрасно знали, как он и Петунья к ним относятся…»              Волан-де-Морт едва не рассмеялся, но смех застрял в горле ледяным шипением. Какая самоуверенность! Этот комок жира и страха всерьез полагал, что его жалкое мнение, его неприязнь могут что-то значить в мире, где решают все палочки и заклинания. Он думал, что его можно просто «не втягивать». Он не понимал, что уже втянут, что он — крошечная, незначительная деталь в великой игре, которую он даже не способен осознать.              Так что маггл сказал себе, что ни он, ни его жена ни в коем случае не позволят втянуть себя в творящиеся вокруг странности. Он заснул с этой успокаивающей мыслью.       Волан-де-Морт с силой вырвал свое сознание из вязкого болота воспоминаний маггла. Этого было достаточно. Он увидел все, что пока хотел. Начало было многообещающее, но не стоило забывать о маггле. Тот уже валялся на полу, с кровоточащим носом и закатившимися глазами, а его самка и отпрыск, забившись в угол, пытались одновременно и помочь ему, и сжаться в комок от ужаса. Еще бы чуть-чуть, и примитивный разум этого жирного мешка не выдержал бы вторжения, превратившись в бесполезную кашу. А Лорду нужны были его воспоминания. Поэтому тот должен остаться жив и в своем уме. Пока что...       — Беллатриса, — прошипел он, не оборачиваясь.       Белла тут же оказалась рядом, ее глаза горели фанатичным огнем. Она жаждала приказа, жаждала действовать. И судя по всему, жаждала наказать жирного магла за дерзость.       — Мой Лорд?       — Отведите их в подземелья. Обеспечьте им… сносное существование. Они не должны умереть. И не должны сойти с ума. Пока я не извлеку из них все до последней капли.       — Да, мой Лорд! — с немым огорчением выдохнула Беллатриса. Она щелкнула пальцами, и двое Пожирателей в масках грубо подцепили магией обмякшее тело Дурсля. Его самка закричала тонко, пронзительно, а отпрысок заскулил, как побитый щенок. Их тоже схватили и поволокли прочь из клетки и из зала.       Волан-де-Морт медленно прошел к своему трону. Он опустился на него, ощущая, как холод дерева проникает сквозь мантию. Воспоминания маггла, грязные и примитивные, все еще кружились в его сознании, оставляя неприятный осадок. Но сквозь эту муть пробивались крупицы бесценной информации.       Лорд Волан-де-Морт всегда считал, что слабость Поттера — в его друзьях, в его вере в любовь и добро. Он думал, что мальчишка был избалован славой, взращен на легендах о своем «геройстве». Но эти воспоминания рисовали совершенно иную картину. Мальчик, Который Выжил, скорее всего провел детство в грязи, в пренебрежении, в эмоциональной пустыне. Его не любили. Его ломали с самого начала.       На тонких губах Волан-де-Морта медленно расцвела улыбка. Это было… восхитительно. Он, как никто другой, знал, что делает с душой подобное детство. Дети, росшие в таких условиях, становились идеальным материалом. Они вырастали либо сломленными и безвольными, либо, что куда интереснее, наполненными скрытой, ядовитой яростью. Они жаждали одобрения, искали сильную руку, которая бы вела их, даже если эта рука сжималась на их горле. Они были готовы на все ради капли признания, ради намека на то, что они чего-то стоят.       Он сам был таким. Сирота из приюта, познавший силу через унижение. Но в тоже время он был выше подобного: вырос, обрел собственную силу и навсегда отрекся от того прошлого. Он стал Лордом Волан-де-Мортом.       Но возможно ли, что Дамблдор, этот старый интриган, намеренно использовал Поттера подобным образом? Создал из него идеальное оружие, выкованное в горниле страданий? Волан-де-Морт на мгновение задумался, но тут же отбросил эту мысль. Нет. Сама суть Поттера кричала об упрямстве, о внутреннем стержне, который не позволял ему прогнуться под кого-то. Мальчишка был бунтарем, а не рабом. Да и старый дурак был слишком сентиментален. Он бы не смог хладнокровно втягивать ребенка в подобные игры, рискуя его жизнью. Поттер сам влез в эту войну, ведомый своей глупой жаждой справедливости, а Дамблдор лишь подстраивал обстоятельства, чтобы мальчишка не сломался и не погиб раньше времени.       Эта мысль змеей впилась в его разум. Он ошибся. Он фундаментально ошибся в оценке своего врага. Он видел лишь верхушку айсберга — школьника, окруженного защитой Дамблдора. Но он не видел корней, не видел сути. А корни эти уходили в дом номер четыре по Тисовой улице, в повседневную жизнь мальчишки.       — Люциус, — позвал он, и Малфой-старший шагнул вперед из тени, его лицо было бледным и напряженным.       — Да, мой Лорд.       — Ты знаешь все о старых магических законах. О ритуалах крови и защиты.       Люциус поклонился ниже. — Я имею некоторые познания, повелитель.       — Защита, которую дала Поттеру грязнокровка мать… она была привязана к ее крови. К крови ее сестры, — Волан-де-Морт задумчиво постучал длинным пальцем по подлокотнику трона. — Дамблдор поместил его в этот дом не из сентиментальности, как я изначально полагал. Он создал бастион. Место, построенный на родстве крови. И эти жалкие маглы были его краеугольными камнями.       В зале повисла тишина. Пожиратели Смерти переглядывались, начиная понимать замысел своего господина.       «Они думали, что могут остаться в стороне,» — мысленно прошипел Волан-де-Морт, и в его голосе зазвучали нотки ледяного веселья. —«Этот жирный червь верил, что его неприязнь — это щит. Какая ирония! Именно их дом, их кровь, их невольное существование рядом с мальчишкой и были его главной защитой все эти годы. Они были его тюремщиками и его хранителями одновременно, сами того не ведая.»       Он поднялся. Его красные глаза обвели собравшихся.       — Теперь у меня есть ключ. Не просто к слабостям Поттера, нет, к самой его сути. Мы не просто убьем мальчишку. Мы сначала разрушим все, что его оберегало и что оберегал он. Мы вырвем с корнем его сердце, раскрошим в пыль душу и уничтожим его самого. И только после... Только после, когда он уже будет молиться о смерти, мы окажем ему подобную милость!       Он повернулся к Беллатрисе, которая только что вернулась из подземелий с двумя магами в масках. Она пришла как раз в момент речи Лорда и её глаза тут же наполнились восхищением, а горло издало воодушевлённый возглас.       — Белла, подготовь магглов к вечеру. Я еще не закончил. Мне нужно увидеть все. Каждый день, каждый час, проведенный Поттером в этом доме. Я хочу знать все о нем. А когда я закончу… — он сделал паузу, наслаждаясь моментом, — когда я выжму из них все, ты сможешь с ними поиграть, Белла.       Лицо Беллатрисы исказила безумная, предвкушающая улыбка.       А Волан-де-Морт уже думал о следующем шаге. Он не просто сломает Гарри Поттера. Он заставит его увидеть, как рушится его мир, начиная с самого фундамента — с дома на Тисовой улице, который он так ненавидел и который, как оказалось, был его единственным настоящим убежищем. Ирония была поистине дьявольской. И Темному Лорду это нравилось.