Цена её сияния

Все это было неправильным. Марк чувствовал себя последним козлом. Гермиона извивалась в его руках, пытаясь вырваться. На губах всё ещё оставался солёный вкус её слёз, и именно в этот момент его затошнило от самого себя. Не этого он хотел. Если честно, он уже и сам не понимал, чего именно добивался. Боль, которую он увидел в глазах Малфоя, должна была принести хоть какое-то торжествующее облегчение. Но его не было. А всхлипы Гермионы в его руках подействовали отрезвляюще. Будто вместе с хлопком аппарации весь туман в голове рассеялся. Он ослабил хватку. И в ту же секунду Гермиона резко вырвалась. Не успел он опомниться, как её кулак с силой врезался ему в лицо. Не пощёчина. Настоящий удар. Марк пошатнулся, едва удержавшись на ногах, и на несколько секунд просто завис, пытаясь осознать произошедшее. Гермиона болезненно повертела кистью. Похоже, этот удар дорого обошелся им обоим. Но сейчас Гермиону это волновало меньше всего. Она резко повернулась туда, где ещё секунду назад стоял Драко. Никого. Что-то в её лице болезненно дрогнуло, и Марк всё понял. Даже сейчас первым делом она подумала о нём. Гермиона перевела взгляд обратно на Марка. В её глазах было столько презрения, что ему стало физически не по себе. Она ничего не сказала. Просто демонстративно прошла мимо, не удостоив его даже взглядом. Будто его здесь вообще не было. Он горько усмехнулся, потирая скулу. Нет. Не избегай меня снова. — Забавно получается, — хрипло усмехнулся он. Гермиона остановилась, но не обернулась. — Сейчас в твоем ударе было больше страсти, чем за все семь лет, что мы вместе. Боже, что ты несёшь. Остановись. Но слова уже шли быстрее мыслей. Он выпрямился. — С ним ты такая же? Было видно, как её руки снова сжались в кулаки, но она продолжала молчать. Так не пойдёт, Гермиона. Тебе не удастся снова просто отмолчаться. — Или... может, мне стоит его поблагодарить? Он подошёл ближе и наклонился к самому её уху. — За то, что наконец всё стало настолько очевидно? Гермиона резко развернулась и отвесила ему звонкую пощёчину. Он даже не шелохнулся. Словно этого и добивался. Хоть какой-то реакции вместо открытого игнорирования. — Как ты смеешь? — прошипела она сквозь зубы ему в лицо. — За кого ты меня принимаешь? Он поднял голову, встречаясь с её разъярённым взглядом. — Думаешь, я идиот? — уже спокойнее спросил он. — Думаешь, ничего не понимаю? Ничего не вижу? Ничего не чувствую? Она сильнее стиснула челюсть. — Стоило ему появиться, и тебя как подменили. В его голосе уже не было прежней колкости. Только усталый упрёк. И это разозлило Гермиону ещё сильнее. — Ты использовал меня как реквизит! — выпалила она ему в лицо. — Словно я декорация для твоего тупого спектакля! Марк выдержал её взгляд. — Нет, Гермиона, — твёрдо сказал он. — Не смей делать вид, что дело только во мне. Она уставилась на него в изумлении. — Ты себя вообще слышишь? Ты только что поцеловал меня... Но он резко перебил: — Не припоминаю, чтобы раньше после моих поцелуев ты смотрела на меня с такой ненавистью. Гермиона буквально задохнулась от возмущения. — Думаешь, я зла из-за поцелуя? Ты унизил меня! — ткнула она пальцем себе в грудь. — Использовал меня, чтобы показать это ему! Лицо Марка заметно изменилось, но он промолчал. — Как видишь, я тоже не слепая, — уже твёрже произнесла она. Повисла тишина. Гермиона склонила голову набок и прищурилась. — И как? Понравилась его реакция? Марк отвёл взгляд. — Стоило оно того? — уже тише спросила она. Он зажмурился и прикрыл лицо руками. Гермиона бросила быстрый взгляд в сторону дома, убеждаясь, что их никто не слышал. — Гермиона... — потянулся он к ней, делая шаг навстречу. Но она резко оборвала его: — Не подходи ко мне. Её голос дрожал от ярости и боли. — Сейчас я не могу даже смотреть на тебя. Не то что слушать. Что-то внутри Марка болезненно сжалось. Именно таким он сейчас себя и чувствовал. Отвратительным. Гермиона тяжело вдохнула. — Мне нужно время. Она больше ничего не сказала и направилась к дому. — Прости... — еле слышно вырвалось у него. Но она уже не слушала. Он медленно опустился на землю, обхватив голову руками. Прости. Прости. Прости. Какой же я идиот. Он отчаянно ударил кулаком по траве. И впервые по-настоящему допустил мысль, что она, возможно, уже никогда его не простит. Как только дверь за Гермионой захлопнулась, Марк краем глаза уловил лёгкое движение шторы на втором этаже. На секунду ему показалось, что за окном кто-то стоит. Но он тут же списал это на ветер и отвёл взгляд. Меньше всего ему хотелось, чтобы свидетелями этого стали дети. В этот момент Кесси стояла, прижавшись спиной к стене у окна и крепко прижимая ладонь к груди. Когда Марк поднял голову, ей показалось, что он смотрит прямо на неё. Сердце болезненно ухнуло вниз. Она резко отшатнулась от окна. — Увидела что-то интересное? Кесси вздрогнула. Лео вольготно развалился на её кровати среди розовых подушек, закинув одну руку за голову и лениво крутя в другой потрёпанного плюшевого единорога. Она глубоко вдохнула, пытаясь выровнять дыхание. — Давно ты здесь? Лео покрутил игрушку в руках и усмехнулся. — Достаточно. Он вытащил руку из-под головы, устроил единорога у себя на груди и внимательно посмотрел на сестру. — Но, судя по твоему лицу, самое интересное я всё-таки пропустил. Кесси оттолкнулась от стены и медленно подошла к кровати. Села на край, не глядя на брата, и почти машинально выхватила у него игрушку. — Что ты вообще делаешь в моей комнате? — пробормотала она, явно пытаясь сменить тему. Но Лео слишком хорошо её знал. — Рассказывай, — спокойно сказал он. — Я, конечно, не видел, но, вообще-то, не глухой. Кесси опустила плечи и уставилась на единорога, задумчиво приглаживая его разноцветную гриву. Игрушка была старой и слегка потрёпанной. Мама подарила её на первый день рождения, и, несмотря на возраст, Кесси всё ещё никому не позволяла её выбрасывать. Несколько секунд она молчала. Потом тихо спросила: — Думаешь, они расстанутся? Лео тяжело вздохнул и сел ровнее. — Рискну спросить. О ком именно мы говорим? Кесси медленно повернула к нему голову и одарила таким взглядом, что он сразу вскинул руки. — Напоминаю, — невозмутимо сказал он, — кое-кто из нас видел куда больше, чем я успел услышать. Она отвела взгляд и снова провела пальцами по мягкой игрушке. — Не о твоём отце, если ты об этом. Лео хмыкнул. — Он и твой тоже. Кесси ничего не ответила. Он приподнял бровь. — Ты бы этого не хотела? Ответ последовал слишком быстро. — Мне не нужен отец. Лео устало потёр лицо ладонью. — Просто ты его не знаешь. Она резко посмотрела на него. — А ты? Думаешь, хорошо его знаешь? Лео на секунду задумался. — Лучше, чем ты думаешь. Кесси коротко усмехнулась. — Быстро же ты переметнулся. В её голосе отчётливо звучало осуждение. Лео нахмурился и сел в позу лотоса. — На что ты намекаешь? Кесси отложила игрушку в сторону и поднялась. Она подошла к окну и отдёрнула штору. Газон уже пустовал. Марк ушёл. Несколько секунд она просто смотрела в темноту. А потом тихо спросила: — Кто научил тебя плавать, когда тебе было три? Лео нахмурился. — Что? Она не обернулась. — А завязывать шнурки в пять и кататься на велосипеде в шесть? Кто водил тебя на футбол и возился с твоими школьными проектами, когда мама зашивалась на работе? Теперь её голос звучал жёстче. — Кто? Лео шумно выдохнул. — К чему ты ведёшь? Кесси наконец повернулась. — А теперь что? — горько усмехнулась она. — Просто выкинуть его, будто он ничего не значит? Лео резко поднялся и подошёл ближе. — Что ты несёшь? Никто его не выкидывает. Она опёрлась о подоконник и холодно посмотрела на брата. — Разуй глаза. И постучала пальцем по его лбу. — Он здесь без году неделя, а уже всё разрушил. Лео раздражённо смахнул её руку. — Тебя никто не заставляет называть его отцом и бросаться ему на шею. — Тогда чего ты от меня хочешь? Он наклонился ближе. — Для начала молчать о том, что ты сегодня от меня узнала. Кесси тяжело вздохнула и скрестила руки на груди. Лео отступил на шаг. — Вот поэтому я тебе не доверился раньше. Он развернулся и стремительно вышел из комнаты, хлопнув дверью. Кесси осталась одна у окна, глядя в темноту туда, где ещё недавно сидел на траве Марк. Ночь тянулась бесконечно долго для всех, и утро наступило слишком рано. Воскресенье прошло в напряжении и размышлениях о произошедшем. В понедельник утром в больнице Св. Розье всё ещё было спокойно и тихо. Агнесс пришла на работу раньше обычного, сама того не заметив, что многое говорило о том, насколько скучно прошли её выходные. Она решила провести немного времени в архиве больницы и наконец разобрать документы, скопившиеся за последнее время. Дверь слегка скрипнула, когда Агнесс вошла внутрь. Она прошла к столу недалеко от входа, поставила сумку на край и принялась перекладывать папки с места на место, стараясь хоть чем-то занять руки. Из глубины архива донёсся тихий шорох. Агнесс замерла, обернулась и только тогда поняла, что здесь не одна. Она подошла ближе и увидела Марка. Он был в последнем месте, где она ожидала его найти. Сидел прямо на полу между двумя стеллажами с картами пациентов, вытянув одну ногу и упершись затылком в деревянный шкаф. Судя по тому, как медленно он повернул голову, он проснулся от скрипа двери, но вида не подал. Похоже, он вообще не хотел, чтобы кто-то его здесь застал. В руках у него была закрытая папка. Судя по всему, он уже давно её не читал. — Ты ночевал здесь? — обеспокоенно спросила Агнесс, подходя ближе. Марк даже не вздрогнул. Только моргнул несколько раз, будто возвращаясь издалека, и посмотрел на неё снизу вверх. Вопрос был риторическим: выглядел он ужасно помятым. На нём была та же одежда, в которой она видела его в субботу, когда он пришёл в больницу, разыскивая Гермиону. Воротник сбился, на щеке остался след от складки ткани, волосы были растрёпаны так, будто он несколько раз пытался привести их в порядок и каждый раз бросал это занятие на полпути. Он выглядел не так, как человек после тяжёлой смены. Хуже. Будто всю неделю спал урывками, ел только потому, что кто-то напоминал, и слишком долго пытался убедить себя, что всё под контролем. Агнесс слишком быстро узнала это выражение, помнила его ещё с университета. То самое — когда он делал вид, что всё под контролем, хотя на самом деле держался на чистом упрямстве. И всё же сейчас в нём было что-то другое. Агнесс вдруг поняла: он не просто заснул здесь. Он выбрал место, где его никто не должен был искать. — Я работаю, — спокойно сказал он. Голос у него был хриплым после сна. Агнесс опустила взгляд на закрытую папку, потом снова посмотрела на него. — Убедительно. Он слабо усмехнулся. Почти беззвучно. Провёл ладонью по лицу, задержав пальцы у переносицы, словно пытался окончательно проснуться. — Ты всегда так деликатно вторгаешься в чужое одиночество? Агнесс развела руками и прислонилась плечом к стеллажу. — Ну, я здесь тоже по работе. Марк приподнял бровь. — Тебе нужна конкретная карта? — Нет. Она сама услышала, как неубедительно это прозвучало, и чуть поморщилась. — Но, если честно, я даже рада, что ты здесь. На этот раз он действительно почти улыбнулся, будто догадывался, к чему она ведёт. Агнесс пришлось отвернуться к стеллажу чуть быстрее, чем требовалось. Некоторые привычки, как оказалось, не проходили даже спустя годы. Она провела пальцами по потрёпанному корешку одной из папок, собираясь с мыслями. Неделю назад он тоже улыбался. На кухне. Из-за рассыпанного сахара и её попытки приготовить кофе без магии. Тогда на несколько секунд в его лице появилось что-то лёгкое, живое, настоящее. Пока она не сказала лишнего про гормоны. Агнесс совершила глупость и обнадёжила его, а он слишком быстро ушёл, так и не дав ей возможности всё исправить. И с тех пор она видела только последствия. Гермиона стала ещё бледнее. Марк — тише. Между ними будто натянули тонкую нить, которую никто не трогал, но все боялись, что она лопнет. Она сделала шаг ближе. — Я хотела поговорить с тобой. Марк закрыл глаза и устало откинул голову назад к шкафу. — Если ты про то утро — не надо. — Значит, именно про него и надо. Он не ответил сразу. Только выдохнул, медленно, почти беззвучно, и отложил папку рядом с собой. — Агнесс. В его голосе было предупреждение, но сил на него почти не осталось. — Я сказала лишнее. — Да. Ответ был быстрым и слишком честным. Агнесс кивнула, принимая удар. — Я знаю. Марк открыл глаза и посмотрел на неё. В его взгляде не было злости, и от этого было хуже всего. Если бы он разозлился, ей было бы легче. Она могла бы защищаться, объяснять, оправдываться. Но он просто смотрел устало, как человек, у которого больше нет сил обвинять кого-то ещё. — Я не должна была давать тебе надежду, — сказала она. — Я не знала наверняка. Я просто хотела тебя успокоить. — Получилось, — ровно сказал он. Агнесс поморщилась и скрестила руки на груди. — Не смешно. — А я и не шутил. Она замолчала. Марк отвёл взгляд к противоположному стеллажу. Его пальцы легли на край папки, но он не открыл её. Просто провёл большим пальцем по загнутому углу обложки. — На какое-то время мне действительно стало легче. — Потому что ты подумал… — Да. Он не договорил, но уже и не нужно было. Агнесс сжала пальцы на рукаве своей мантии. — Прости, — тихо сказала она. Марк хмыкнул. — За что? За то, что я ухватился за случайную фразу, как идиот? — За то, что я дала тебе… Он резко её оборвал: — Ты не обязана была знать, что я настолько жалок. Агнесс тут же подняла голову. — Не называй себя так. И впервые за весь разговор он бросил на неё острый взгляд. — Почему? Она выдержала этот взгляд, хотя внутри всё неприятно сжалось. Потом чуть наклонила голову, подбирая слова. — Потому что это слишком удобно. Марк нахмурился. — Что? Агнесс коротко указала на него ладонью, будто пыталась показать не его самого, а всё, что он сейчас пытался спрятать за этим словом. — Назвать себя жалким проще, чем признать, что тебе больно. Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Спасибо, целитель. Диагноз принят. — Я не лечу твоё самолюбие. — Жаль. Оно сейчас в критическом состоянии. — Я заметила. Он опустил голову и коротко рассмеялся. Не весело, но по-настоящему. Агнесс почувствовала, как напряжение в груди чуть отпустило. Марк провёл ладонью по волосам, окончательно растрепав их, и снова прислонился затылком к шкафу. — Ты пришла извиниться? — Да. — Извинилась. Агнесс осмотрела его с головы до ног: расстёгнутый воротник, тени под глазами, помятая мантия, папка, которую он даже не пытался читать. Потом посмотрела на пыльный пол, на его вытянутую ногу, на то, как неудобно он сидел между стеллажами. — Фактически — да. Он поднял на неё глаза. — Обнадёживает. — Практически — спорно. Марк снова усмехнулся, и в этот раз в его взгляде мелькнуло что-то мягче. Несколько секунд они молчали. Тишина была неуютной, но не пустой. Она будто впервые не требовала немедленно её заполнить. Агнесс опустилась рядом с ним на пол. Сначала осторожно, придерживая мантию, потом устроилась удобнее и вытянула ноги перед собой. Марк повернул к ней голову. — Что ты делаешь? — Сажусь. — Зачем? — Когда ты смотришь на меня снизу вверх, это слишком похоже на допрос. Он посмотрел на неё чуть дольше, чем следовало, а потом отвернулся. — Ты странная. — Я знаю. Уголок его губ дёрнулся. Агнесс уставилась перед собой на ряд аккуратно подписанных коробок. Сидеть на полу в архиве было глупо. Неудобно. Абсолютно непрофессионально. Но почему-то сейчас казалось правильным. Марк долго молчал. Агнесс уже решила, что разговор закончился, когда он вдруг сказал: — Она не виновата. Агнесс не сразу поняла. — Гермиона? Он кивнул. Пальцы сжались на его колене. — Я всё время пытаюсь найти момент, где она могла поступить иначе. Сказать иначе. Посмотреть на меня иначе. Но правда в том, что она никогда и ничего мне не обещала. Агнесс не перебивала. Она только чуть повернула к нему голову, но не стала смотреть слишком пристально, чтобы не спугнуть. — Семь лет, — продолжил он тише. — Семь лет рядом с человеком, и всё равно однажды понимаешь, что стоял не там. И был не тем. Он сказал это слишком спокойно, и от этого стало больнее. Агнесс медленно выдохнула. — Не думаю, что эти семь лет были ничем. Марк посмотрел на неё. В его взгляде мелькнуло что-то болезненное, но он не стал отворачиваться. — Они и не были. На самом деле всё было довольно хорошо. До прошлой недели. Он шумно выдохнул и горько усмехнулся. — В этом и проблема. Агнесс опустила взгляд на свои руки. Она провела большим пальцем по костяшкам другой ладони, собираясь с вопросом, который не имела права задавать так лично. — Ты всё ещё любишь её? Вопрос прозвучал ровно. Почти безупречно. Агнесс даже могла бы собой гордиться, если бы не пальцы, слишком крепко сжавшиеся на складке мантии. Марк долго молчал. Так долго, что она уже пожалела, что спросила. Он смотрел куда-то перед собой, но, кажется, не видел ни коробок, ни стеллажей, ни пыльного пола архива. — Да, — наконец сказал он. Она кивнула сразу, не давая себе паузы. Паузы в таких вещах были опасны. Почему-то этот ответ оказался не таким страшным, как должен был. Наверное, потому что он был честным. Марк потёр переносицу и устало прикрыл глаза. — Но теперь я не знаю, что с этим делать. Раньше любовь казалась чем-то, что даёт право бороться. А теперь я не уверен, что это не просто красивое оправдание, чтобы не отпускать. Агнесс медленно повернула к нему голову. — Это довольно умная мысль для мужчины, который сидит на пыльном полу в архиве. Он фыркнул. — Я многогранен. — Вижу. Марк посмотрел на неё. Усталый. Разбитый. Но уже не такой закрытый, как в начале. В нём всё ещё было слишком много боли, но теперь она хотя бы не стояла между ними стеной. — Ты ведь знала, да? Агнесс напряглась. — Что? — Что дело не в гормонах. Она выдохнула и отвела взгляд первой. — Я подозревала. — И всё равно сказала. — Да. Он просто кивнул. Без обвинения. Будто принял. — Почему? Агнесс не сразу ответила. Она посмотрела на свои ладони, потом на него, и на этот раз не стала смягчать правду. — Потому что ты выглядел так, будто ещё одно честное слово тебя добьёт. Марк застыл. Вот теперь она попала слишком точно. Он отвернулся первым и сжал челюсть. — Не надо так. — Как? — Видеть. Агнесс сглотнула. — Я не специально. — Но получается. Он сказал это тихо, почти без защиты. И это почему-то задело сильнее, чем все его язвительные ответы. Агнесс осторожно коснулась его руки. Только пальцами. Так, как касаются человека, которому хотят помочь, и не задерживаются дольше положенного. Она задержалась. Марк не отстранился. Она почувствовала тепло его кожи и на секунду растерялась от того, насколько этот жест вдруг стал настоящим. — Я не хотела сделать тебе хуже, — сказала она. — Знаю. — Но сделала. — Немного. Она виновато поморщилась. Марк посмотрел на её пальцы рядом со своей рукой, потом на неё и вдруг добавил: — Зато кофе у тебя тогда был хуже. Агнесс моргнула, а потом тихо рассмеялась. — Это было жестоко, — сказала она и легонько толкнула его в плечо. Марк слегка пошатнулся и тоже улыбнулся. — Это была правда. — Он был не настолько плох. — Агнесс, сахар лежал на полу. — Это был элемент авторской подачи. Он коротко рассмеялся. И на этот раз смех был настоящим. Агнесс посмотрела на него и впервые за всю неделю увидела не только боль. Марк заметил её взгляд. — Что? — Ничего. — Ты снова так смотришь. — Как? Он пожал плечом, но улыбка уже почти исчезла. — Будто проверяешь, не развалюсь ли я. Агнесс убрала руку. Не резко, но всё же убрала, будто только сейчас осознала, что держала её слишком долго. — А ты развалишься? Он посмотрел на место, где только что были её пальцы, а потом на неё. — Не сейчас. Голос стал тише и почему-то интимнее. Агнесс отвела взгляд первой. Марк это заметил, но ничего не сказал. И это молчание почему-то оказалось бережнее любого ответа. За дверью послышались шаги. Кто-то прошёл мимо архива, тихо переговариваясь с коллегой. Оба на мгновение замолчали, словно их застали за чем-то более личным, чем разговор на полу среди старых карт пациентов. Потом снова стало тихо. Агнесс первой пошевелилась и поднялась на ноги. Поправила мантию, стряхнула с неё невидимую пыль и взяла со стола несколько папок, хотя уже почти забыла, зачем вообще пришла в архив. — Мне нужно идти. Марк кивнул. — Конечно. Она дошла до двери, но остановилась, не сразу решившись повернуться. — Марк? Он посмотрел на неё снизу вверх. — Да? — Когда тебе снова захочется спрятаться от самого себя в архиве… Она запнулась. Это прозвучало глупо ещё до того, как она закончила. Марк ждал без насмешки, но с любопытством. Агнесс выдохнула. — Не делай это один. Несколько секунд он просто смотрел на неё. Потом очень медленно кивнул. — Хорошо. Она открыла дверь, но перед тем как выйти, всё же бросила через плечо: — И не пей мой кофе, если он тебе не нравится. На этот раз он улыбнулся почти сразу. — А если мне нравится, что он ужасный? Агнесс замерла на пороге и обернулась. — Тогда у тебя серьёзные проблемы. — Я в курсе. И вот теперь она улыбнулась тоже. Как человек, который слишком хорошо знал, где проходит граница, и всё равно на мгновение поставил ногу ближе. — Увидимся, Марк. — Увидимся, Агнесс. Дверь за ней с лёгким скрипом закрылась. А Марк ещё долго сидел на полу между стеллажами и смотрел на закрытую дверь. Впервые за неделю тишина не казалась такой невыносимой. В больнице становилось многолюднее. Целители и колдомедики уже приступили к работе, а пациенты неспешно возвращались на лечение после выходных. Гермиона почти не спала, но позволить себе выглядеть разбитой не могла. Не сегодня. Не перед Скорпиусом или Нарциссой. И уж точно не перед Драко. Когда она подошла к палате, дверь была приоткрыта. Внутри было тихо. Скорпиус сидел на кровати, поджав под себя ноги, и листал какую-то книгу с таким серьёзным видом, будто от этого зависела судьба мира. Нарцисса устроилась рядом в кресле — идеально прямая, собранная, с чашкой чая в руках. А Драко стоял у окна. Спиной к двери. У Гермионы резко перехватило дыхание, но она постаралась не подать вида. С вечера субботы они больше не общались, и ей оставалось только догадываться, что он чувствовал после всего произошедшего. Она заставила себя улыбнуться. — Доброе утро. Скорпиус тут же поднял голову. — Гермиона! Его лицо просветлело так искренне, что на мгновение стало легче дышать. Нарцисса обернулась и мягко улыбнулась. — Мисс Грейнджер. Драко не повернулся сразу. Только после короткой паузы холодно посмотрел через плечо. Так, будто она была очередным колдомедиком на обходе. Будто ничего не произошло. Будто её присутствие в палате не изменило воздух. Гермиона почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось, но улыбка осталась на месте. — Как ты себя чувствуешь? — спросила она, подходя к Скорпиусу. — Хорошо, — быстро сказал он. — Правда. Она аккуратно взяла его запястье, проверяя пульс, потом достала небольшой флакон с сывороткой и посмотрела на жидкость внутри. Всё тот же фиолетово-синий оттенок. Гермиона задержала на нём взгляд чуть дольше, чем собиралась. — Цвет стабилен, — сказала она наконец. Нарцисса тут же выпрямилась. — Это хорошо? — Это значит, что резкого ухудшения пока нет. И, скорее всего, в ближайшее время не будет. Нарцисса внимательно смотрела на флакон в её руках. — С Лео было так же? Гермиона задумалась на мгновение. — У Лео изменения шли очень медленно. На это ушло почти четыре года. Поэтому сейчас наша задача — наблюдать, не паниковать и искать способ остановить процесс раньше, чем он начнёт влиять на Скорпиуса сильнее. Она говорила спокойно и чётко. Как целитель. Как человек, который знает, что делает. И только Драко, стоявший у окна, молчал так громко, что это молчание ощущалось почти физически. Гермиона периодически чувствовала на себе его взгляд. Будто он запрещал себе смотреть, но всё равно срывался. Коротко. Резко. И каждый раз будто злился ещё сильнее. Она не поворачивалась к нему. — Но раз ты чувствуешь себя хорошо, — продолжила она, убирая флакон, — я думаю, тебе можно пожить дома. Скорпиус замер. — Правда? Нарцисса тоже посмотрела на неё внимательнее. — Ты уверена? — Под наблюдением — да. Больничные стены давят даже на взрослых, а детям здесь тем более нечего делать дольше необходимого. Я буду продолжать искать решение по проклятию. Пока не ясно, насколько быстрым на этот раз окажется процесс перераспределения родовой магии. Гермиона тяжело вздохнула и на секунду отвела взгляд. — Всё это очень сложно и непредсказуемо. Скорпиус, кажется, всё равно услышал только то, что сможет вернуться домой. Он заметно оживился, и это заставило Гермиону смягчиться. — Я смогу вернуться домой? — Если будешь соблюдать все рекомендации, — сказала она, шутливо пригрозив ему пальцем. — Буду. — И не спасать бездомных черепах. Он поморщился. — Это было один раз. — Один раз, который мы все запомнили, — мягко сказала Нарцисса, переводя взгляд на Гермиону. — И о котором он без конца рассказывает. Скорпиус насупился. — Я бы назвал её Норберт. Гермиона улыбнулась, но улыбка вышла уставшей. Драко наконец оторвался от окна. — Когда его можно забрать? Голос был слишком ровным. Гермиона посмотрела на него. Это был первый раз за всё утро, когда они действительно встретились взглядами. И на долю секунды палата будто исчезла. Остался только он: сжатая челюсть, напряжённые плечи, холод в глазах, за которым едва держалось что-то куда более опасное. Казалось, само её присутствие доставляло ему физический дискомфорт. Гермиона отвела взгляд первой. — Я поговорю с мистером Болленом. Он ещё раз его осмотрит, и, думаю, сегодня к вечеру Скорпиус сможет отправиться домой. Я подготовлю список рекомендаций и буду периодически его осматривать. — Хорошо. Одно слово. Сухое и пустое. Нарцисса медленно перевела взгляд с сына на Гермиону, но ничего не сказала. Конечно, она всё заметила. И, конечно, врождённое чувство такта не позволило ей вмешиваться. Гермиона поднялась чуть быстрее, чем требовалось. — Я зайду позже, перед выпиской. — Спасибо, Гермиона, — сказал Скорпиус. От его голоса у неё снова стало мягче внутри. — Не за что. Она уже почти дошла до двери, когда остановилась. Пальцы сжались на ручке. Нельзя было откладывать этот разговор снова. Она повернулась. — Драко. Он не пошевелился, продолжая смотреть в окно. Нарцисса почти незаметно застыла. Скорпиус тоже посмотрел на отца. Гермиона заставила голос звучать увереннее. — Нам нужно поговорить. Драко не ответил сразу. Потом медленно повернулся, и его взгляд скользнул по её лицу к губам. Задержался всего на мгновение. Тут же вернулся к глазам. Так быстро, что никто, кроме неё, возможно, и не заметил бы. Но она заметила. И поняла, какую картину его воображение снова поставило между ними. Он отвернулся первым. — Не думаю, что сейчас подходящее время. — Это связано с ритуалом. Его плечи едва заметно напряглись. Гермиона сделала шаг ближе, но не слишком. Не при Скорпиусе. Не при Нарциссе. — Мы слишком долго откладываем этот разговор. И, как бы тебе ни хотелось упрямиться, это в твоих интересах тоже. Скорпиус нахмурился. — Какой ритуал? Гермиона тут же смягчила голос. — Медицинский. Ничего опасного. Драко резко посмотрел на неё. Она выдержала его взгляд. Нарцисса поставила чашку на блюдце. — Драко, если это касается лечения, думаю, тебе стоит выслушать. Драко медленно вдохнул. На секунду Гермионе показалось, что он откажется. И, возможно, хотел. Потому что понимал то же, что и она: оставаться наедине сейчас было плохой идеей. Очень плохой. Но всё же он нехотя кивнул. — В кабинете. Гермиона знала, о каком кабинете он говорил. Формально он принадлежал мистеру Боллену, главному целителю больницы. На деле же за последнюю неделю кабинет каким-то удивительным образом превратился в личную территорию Малфоя. Никто не возражал. Особенно после того, как Нарцисса Малфой в очередной раз напомнила больнице Святого Розье, насколько щедрой может быть благодарная семья. Она тоже кивнула. — Хорошо. Он прошёл мимо неё первым. Так близко, что она почувствовала знакомый запах — кофе и вишнёвый табак с едва уловимой горечью. И снова это предательское сжатие где-то под рёбрами. Нарцисса проводила их взглядом. На лице — безупречное спокойствие, но глаза стали внимательнее. Коридор больницы на втором этаже был слишком светлым. Слишком обычным. Колдомедики проходили мимо, кто-то нёс стопку карт, кто-то спорил с пациентами, где-то плакал ребёнок. Драко шёл впереди молча. Гермиона — на несколько шагов позади. Всё вокруг продолжало жить так, будто внутри неё не натянули проволоку до предела. Драко ни разу не обернулся. Но Гермиона видела, как с каждым шагом его плечи напрягались всё сильнее, а пальцы сжимались в кулаки. Они свернули в соседний коридор, где было гораздо тише. У двери кабинета он остановился. На секунду он замер, будто ещё мог передумать. Потом резко открыл дверь и отступил в сторону, пропуская Гермиону внутрь. Она прошла мимо него, стараясь не задеть плечом. Но даже этого короткого расстояния оказалось достаточно, чтобы воздух между ними стал почти невыносимым. Сам он вошёл не сразу. Сначала мельком оглядел коридор. Влево. Вправо. Убедившись, что рядом никого нет, он вошёл следом. Кабинет был точно таким же, как тогда. Гермиона успела сделать всего два шага. Дверь за её спиной грохнула так, что задрожали стёкла. Ее сердце ударило сильнее. Внутри было слишком тихо. Она резко обернулась. — Ты… Он схватил её за талию с такой силой, что у неё перехватило дыхание, и вжал спиной в стену. Жёстко. Но не до боли. — Молчи, — выдохнул он низко, сорвано. — Драко… — Заткнись. Он навис над ней, тяжело дыша. Глаза — чёрные, безумные. — Ты позволила ему это. Прямо у меня на глазах, блядь. Семь лет он считал, что имеет на тебя право… Гермиона открыла рот, чтобы возразить, но он не дал ей сказать ни слова. Врезался в её губы жёстко, зло, почти яростно. Зубы прикусили нижнюю губу, язык грубо ворвался внутрь. Бедро резко вжалось между её ног. Она ахнула. Руки ударили его в грудь — и тут же судорожно вцепились в рубашку. Он зарычал, оторвался на секунду и снова впился в неё — ещё глубже, ещё голоднее. Рука грубо задрала платье до талии. Пальцы впились в голое бедро, поднимая её ногу. Когда ладонь скользнула выше и коснулась влажной ткани белья, он замер. — Блядь… — выдохнул хрипло ей в шею. — Ты уже вся мокрая. Гермиона всхлипнула. Он отодвинул бельё в сторону и вошёл в неё сразу двумя пальцами — резко, глубоко. Она выгнулась, впиваясь ногтями в его плечи. Он начал двигаться жёстко, настойчиво. Большой палец давил точно туда, где она теряла разум. — Драко… — вырвалось у неё прерывисто. От этого звука он дёрнулся всем телом, будто его ударило током. Глаза потемнели ещё сильнее. Он ускорился, наблюдая за каждым её вздохом, за тем, как дрожат ресницы, как приоткрываются губы. — Смотри на меня, — потребовал он хрипло. Гермиона открыла глаза. Взгляд мутный. Он прикусил кожу у основания её шеи, оставляя яркую метку, и тут же смягчил укус языком. Она выгнулась, вцепившись в него сильнее. Он подхватил её под второе бедро, оторвал от пола и толкнул на край стола. Бумаги посыпались на пол. Драко навис сверху, ускоряясь. Она всхлипывала, выгибаясь ему навстречу. Пальцы беспорядочно цеплялись за его волосы, за ворот рубашки. — Я… Голос сорвался. — Не сдерживайся, — выдохнул он ей в губы. — Я хочу это слышать. Он резко ускорился, и она сорвалась — громко, отчаянно, дрожа всем телом. Волна накрыла её так сильно, что она едва не сползла со стола. Он удержал её, продолжая двигаться, продлевая каждую дрожь, пока она не обмякла в его руках, тяжело всхлипывая. Только тогда он медленно вытащил пальцы. Посмотрел на них. Потом на неё — растрёпанную, с его укусами на шее, с распухшими губами. На свои дрожащие руки. Его тело горело. Возбуждение было почти невыносимым. Гермиона, всё ещё не в силах нормально дышать, потянулась к нему дрожащей рукой. Он резко перехватил её запястье. — Не трогай меня. Она замерла. Драко закрыл глаза и хрипло выдохнул: — Блядь. Не сейчас. Его пальцы дрожали на её запястье. Он посмотрел на край стола, на разбросанные бумаги, на её сбившееся платье, на собственные руки — и будто только сейчас понял, насколько близко они подошли к тому, что уже нельзя будет забрать обратно. Не так — не после Марка, не в этом кабинете, не как попытка стереть чужие семь лет одним срывом. — Потому что если ты сейчас начнёшь… — его голос сорвался, — я не остановлюсь. Тишина. Только их тяжёлое дыхание. За дверью послышались шаги. Стук. — Мистер Малфой? Вы здесь? К вам гость. Он стоял перед ней — растрёпанный, с расстёгнутым воротником, с лицом человека, который только что проиграл войну самому себе. Медленно провёл большим пальцем по её нижней губе. — Я тебя ненавижу, — тихо сказал он. Гермиона закрыла глаза, всё ещё дрожа. — Это взаимно. Драко медленно выпрямился. Несколько секунд смотрел на Гермиону так, будто ещё не вернулся в эту комнату до конца. Потом отвернулся, провёл рукой по лицу и открыл дверь. На пороге стоял Блейз Забини. Его взгляд скользнул по Драко. Потом — за его плечо, к Гермионе. Пауза вышла слишком долгой. — Я бы сказал, что пришёл не вовремя, — спокойно произнёс он, — но, кажется, в этой семье это уже традиция.