Список литературы на лето

7 глава. Клуб самых умных в морге

      Стайлз поджидал Лавлесс возле учительской, втиснувшись в нишу между стеной и массивным автоматом с газировкой. Он старался дышать ровно, но внутри всё гудело, как трансформаторная будка. Когда дверь открылась и Тереза вышла в пустой коридор, Стайлзу показалось, что воздух вокруг нее стал на пару градусов плотнее.       В коридорах школы после уроков всегда пахло одинаково: прокисшим молоком из столовой, старой жевательной резинкой и запаха дешёвого воска для пола.       Тереза вышла, на ходу застегивая пальто, из дверей ровно в тот момент, когда люминесцентная лампа над её головой издала предсмертный сухой треск. Она не сразу обратила внимание на нескладного подростка, чьи тени в тусклом свете казались длиннее и острее, чем он сам. Лавлесс выглядела уставшей — той самой серой усталостью, которая ложится на плечи людей, чья работа заключается в попытках объяснить подросткам, почему им должно быть не всё равно, что чувствовал Сатана в «Потерянном рае».       — Хотел поделиться с вами, Тереза, одним интересным наблюдением, — подал голос Стайлз. — Я читал, что безлактозное латте нашего директора — это единственный способ заставить его не вызывать полицию каждый раз, когда кто-то хлопает дверцей шкафчика. Вы не находите это... излишне драматичным?       Тереза остановилась. Она посмотрела на подростка, заметив его дергающуюся штанину, слегка усмехнулась.       — Стилински, — её голос был мягким, как шелк, в который завернули бритву. — На уроках я учу вас тому, что обращение по имени в литературе допустимо лишь в двух случаях: при глубокой интимности или при попытке вызвать на дуэль. Судя по вашей потной ладони, сжимающей лямку рюкзака, мы где-то посередине?       Стайлз не выдержал и коротко фыркнул, оценив изящество шпильки. Это было смешно. Но когда он встряхнул головой, смешок застрял в горле. Он поймал её взгляд — абсолютно спокойный, изучающий. Она не шутила. Она только что бросила ему кость, чтобы посмотреть, как быстро он за ней побежит.       Стилински качнулся с пяток на носки, пытаясь вернуть себе ускользающее преимущество. Невзирая на смущение, которое возникло сразу же в такой давящей атмосфере, парень, облизнув губы, взглядом все же потребовал ответа от Терезы.       Лавлесс вздохнула, расправляя на себе пальто.       — В очаровательном захолустье, как Бейкон Хиллз, у каждого свои ритуалы выживания. У директора Томаса — латте. У вас, судя по всему, — караулить учителей из тени.       Она пошла к выходу, и Стайлз, наконец, отлип от автомата, пристроившись рядом. Хорошо, что точка соприкосновений у них одинаковая — Бэйкон Хиллз, как тупиковая ветвь эволюции, где даже у дьявола здесь наверняка плохие зубы и запущенный артрит.       — Просто хотел уточнить насчет вступления. Вы написали на полях: «Слишком много энтузиазма, мало фактов». Я всегда думал, что энтузиазм — это топливо литературы.       — Топливо — это глаголы, Стилински. А ваш энтузиазм больше похож на закись азота: шумно, весело, но машина в итоге вылетает в кювет.       Они вышли на крыльцо. Свежий воздух ударил в лицо, пахнущий прелой листвой и грядущим дождём. Стайлз на мгновение замолчал, подбирая интонацию — ту самую, «просто любопытствующую», которую он столько раз видел у отца.       — Кстати, о кюветах. Непривычно видеть здесь кого-то из Филадельфии. Обычно люди едут в другую сторону — подальше от лесов и поближе к цивилизации. Вы ведь не из-за климата в Бэйкон Хиллз, верно?       Тереза замерла у своей машины, доставая ключи. Она посмотрела на него — не как учитель на ученика, а как человек, который слышит фальшивую ноту в очень знакомой мелодии. Она увидела, как он замер, как его пальцы вцепились в лямки рюкзака.       — Вы очень стараетесь, Стайлз, — тихо произнесла она. — И это ваша главная проблема.       — О чём вы? — он попытался изобразить недоумение, но чувствовал, как уши начинают гореть.       — В Голливуде, — она чуть улыбнулась, и в этой улыбке проскользнуло что-то пугающе профессиональное, — есть правило: если актер слишком сильно «играет» интерес, зритель понимает, что он либо влюблен, либо хочет ограбить дома. Поскольку я сомневаюсь в первом, остается вопрос: что именно вы надеетесь найти в моем доме?       Тереза чуть склонила голову. На мгновение Стайлзу показалось, что она сейчас усмехнется, но её лицо осталось маской из холодного гипса.       Стилински открыл рот, чтобы выдать очередную тираду, но Тереза подняла руку, останавливая его.       — Шериф Стилински — уважаемый человек своего дела, и все уважают это. Но его сын, кажется, решил, что значок передается по наследству вместе с привычкой задавать вопросы с двойным дном. Оставьте это, Стайлз. Пока что ваше «следствие» выглядит как попытка ребенка заглянуть в замочную скважину взрослой спальни. Там ничего интересного, просто куча грязного белья. Оно вам не надо, Стайлз.       Тереза облокотилась на дверцу серого “Вольво”, но перед тем как сесть в авто, обернулась. Синий свет сумерек сделал её черты немного острее.       — И передайте вашему другу Макколлу: если он еще раз решит, что прогул литературы ради «семейных обстоятельств» — это хорошая идея, я оформлю рапорт. В Бэйкон Хиллз можно пережить многое, но не отсутствие аттестата. А вы… поработайте над текстом. Меньше воды, больше структуры.       Она уже коснулась ручки двери, но внезапно замерла. Её взгляд опустился на плечо Стайлза, и на мгновение мир вокруг них будто схлопнулся до размеров одной единственной точки.       — У вас зрачки как бейсбольные мячи, Стайлз, — она медленно подняла взгляд. В сумерках её очки превратились в два холодных белых зеркала. — Там, где я раньше жила, это означало либо уличную дурь, либо видеоигры до утра. И то, и другое — паршивый способ убить концентрацию.       — Это просто факультатив по бессоннице, я иду на красный диплом, — он нервно дернул плечом. — А игры... Скажем так, я застрял на уровне, который явно не для моего ранга. Слишком много багов и никакой техподдержки.       Тереза подошла ближе, и Стайлз непроизвольно затаил дыхание. Вместе с запахом мятного антисептика он уловил кое-что еще — едва заметный, едкий дух щелочи и машинной смазки. «Беркут». Оружейное масло. Отец чистил им свой «Глок» по воскресеньям, и этот запах въедался в домашний уют, как предвестник беды. Спутать его было невозможно.       Она коротким, почти дружеским жестом поправила на нем лямку рюкзака. Её пальцы были холодными, но Стайлза обдало жаром: где-то под этим безупречным пальто сейчас грелось железо.       — Берегите зрение, Стайлз. И спите по ночам. Чужие секреты — страшно неудобная подушка.       Она села в машину и, прежде чем закрыть дверь, коротко улыбнулась — так, будто они просто обсуждали список литературы на лето. Дверца захлопнулась с герметичным вздохом. Двигатель заурчал, и красные габариты вспыхнули в сумерках, как два злых глаза, прежде чем машина выкатилась с парковки.       Стайлз остался стоять на парковке, глядя вслед отъезжающей машине. Он чувствовал себя так, будто попытался обхитрить фокусника и в итоге обнаружил собственные часы у него в кармане.       — Она меня раскусила, — пробормотал он чувствуя, как по спине медленно ползет липкий холод.       Здесь точно необходим другой подход.       Стайлз набрал Скотта еще до того, как его джип выкатился с парковки. Руки все еще сковывал тремор, а в носу застрял едкий запах беркута.       — Ты мне нужен. Прямо сейчас. Нет, Скотт, забудь про домашку по химии. Если ты не приедешь, я сам стану химическим элементом, причем в состоянии распада. Жду тебя через десять минут у черного входа в городскую больницу.       Морг Бэйкон-Хиллз располагался в центральной больнице, в подвале, который, казалось, проектировал человек с очень депрессивным взглядом на жизнь. Это место совершенно не похоже на те сияющие храмы науки, которые крутят по телевизору в криминальных сериалах. Скорее, это был предбанник ада, спроектированный городским советом в условиях жесткой экономии. Дешевый кафель цвета заветренного творога, низкий, давящий потолок и тяжелый, пульсирующий гул холодильников, который больше напоминал сытое дыхание жирного подземного зверя. Здесь всегда было на пять градусов холоднее, чем в остальном здании, и пахло так, будто кто-то пытался отмыть грехи почивших с помощью лизола и хлорки.       — Если она правда напишет рапорт, моя мама меня закроет прямо здесь, в одном из этих холодильников, — пробормотал Скотт, переминаясь с ноги на ногу у входа. Он старался дышать исключительно через рот. — У нас завтра тест по истории, Стайлз. А мы вламываемся в морг посреди ночи. Жуткая тоска!       — Это формалин, — Стайлз уверенно толкнул дверь в секционный зал. — Забудь про тест. Если мы не выясним, кто вычеркивает старшеклассников из списка живых, единственная история, которую мы сдадим, будет историей наших болезней посмертно.       Стайлз раздраженно мерил шагами пространство между пустыми стальными столами. Пазл не сходился, и это бесило его до зубовного скрежета.       — Давай, — Стайлз выкатил тело из холодильника. Из-под белой простыни выглядывали синие ноги с биркой на большом пальце. — Ты знаешь, как пахнет Лавлесс. Она ведет у нас уроки трижды в неделю. Ищи её запах. Ищи масло, мятный антисептик, типографскую краску, что угодно.       Скотт тяжело вздохнул и посмотрел на друга с искренним, почти болезненным недоумением.       — Ты её боишься или хочешь на ней жениться? — спросил он. — Серьезно, чувак. Ты зациклен на ней больше, чем на Лидии Мартин в шестом классе. А тогда ты, на секундочку, составил график её походов в столовую.       — Мне нужно знать здесь и сейчас, причастна она к этим убийствам или нет, — отчеканил он, подходя вплотную. — Потому что если я ошибаюсь, то я просто сумасшедший придурок, который вломился в городской морг посреди ночи, чтобы заставить оборотня нюхать трупы. Согласись, не самое худшее свидание в моей жизни, но моему психотерапевту этот эпизод точно придется не по вкусу. Давай, Скотт. Включай волка.       Брюса среди тел не было — он всё еще числился пропавшим, что в реалиях лесов Бэйкон Хиллз обычно означало билет в один конец.       Скотт нехотя приблизился к первому телу. Его глаза вспыхнули густым, кроваво-красным светом — тяжелым, подавляющим цветом Альфы. Он сделал глубокий, долгий вдох, и его лицо тут же скривилось от перегрузки рецепторов.       Для волка запахи мертвых — это черный ящик рухнувшего самолета.       Скотт через силу закрыл глаза, и на него обрушилась последняя минута жизни Джейсона Морриса. Сквозь запах дешевого шампуня от перхоти в его волосах пробивалась едкая, уксусная вонь абсолютного, парализующего ужаса. Добыча, загнанная в угол, которая мгновение назад осознала, что больше никогда не увидит дневного света. Скотт буквально чуял на языке кислые дрожжи адреналинового пота и кортизола. Медный привкус свидетельствовал о лопнутых капиллярах в горле.       Скотт сглотнул вставший ком, сжал челюсти и шагнул ко второму холодильнику, к Робин МакКензи.       Новый вдох — и еще один удар под дых. Острый, ослепляющий, как вспышка. Скотт уловил горькую соль предсмертных слез, въевшуюся в кожу шеи, и резкий, ледяной запах болевого шока — тот самый момент, когда плоть разрывают так быстро, что сердце сдается и останавливается раньше, чем мозг успевает осознать происходящее.       И под всей этой какофонией чужих страданий, как монотонный бас в дрянной песне, тянулась сладковатая, тошнотворная нота распадающихся клеток, от которой желудок Альфы сворачивался в тугой узел.       Скотт выпрямился и с силой потер нос тыльной стороной ладони. Красный огонь в его глазах погас, оставив только изнеможение. Стайлз протянул ему пакет с кофе.       — Засунь туда лицо. Быстро.       Скотт тупо уставился на пакет.       — Кофе? Серьезно?       — Сильная обжарка! — Стайлз потряс пакетом перед другом. — Я где-то читал, что это работает как «заводские настройки» для обоняния. Или это было в советах для тех, кто пытается провезти контрабанду через границу… В любом случае, хуже уже не будет. Подыши.       Скотт с жадностью схватил пакет. Он зарылся в него носом, закрыв глаза. Следующие пять минут в морге царила тишина, нарушаемая только глухим гулом холодильников и тяжелым, ритмичным сопением Скотта в бумажный пакет. Стайлз стоял рядом, скрестив руки на груди, поглядывал на наручные часы, словно замерял время реанимации.       Наконец Скотт оторвался от пакета. Он сморщился, несколько раз чихнул себе в локоть и глубоко, по-человечески вздохнул. Серость на его лице начал спадать, сменяясь нормальной бледностью живого подростка.       — Действительно помогает, — с удивлением прохрипел он, возвращая товарищу пакет. — Как будто кто-то вымыл мне нос изнутри.       — Ну? — нетерпеливо прошептал Стайлз. — Она была здесь? Она трогала их?       — Нет.       — В смысле «нет»? Совсем?       — Бро, я отлично знаю запах Лавлесс. Она их не трогала, — настоял Скотт.       Стайлз замер. Ощущение было таким, словно он бежал по лестнице в темноте и уверенно шагнул на ступеньку, которой не оказалось. Его безупречная теория, казавшаяся такой железобетонной, с треском развалилась.       Парень выругался шепотом, с силой ударив ладонью по краю каталки с трупом. Звон металла потонул в гуле демонических холодильников. Раздражение внутри него закипало, как вода в перегретом радиаторе.       — Ни хрена не сходится! — Стайлз зарылся пальцами в волосы, сильно цепляясь в корни, будто пытался выдрать из головы само непонимание.       — Или она просто обычная учительница, Стайлз, — устало парировал Скотт, мечтая поскорее убраться из подвала.       — Нет, Скотт. Она — бывший федерал. Если она захочет, то исчезнет из радаров навсегда.       Стайлз решительно направился к выходу.       — И куда мы теперь?       — На поле для лакросса. Там я видел Брюса в последний раз. Если Тереза не виновата, то мы обязаны выяснить, кто за этим стоит.       Они вывалились из подвала в сырую, дышащую паром темноту ночи. Воздух пах мокрым асфальтом и гниющими листьями. Автоматические двери за спиной с пневматическим шипением сомкнулись.       И тут Скотт остановился как вкопанный. Из его горла вырвался низкий, почти собачий скулеж. Стайлз проследил за его взглядом и почувствовал, как желудок проваливается куда-то в район колен.       Лидия Мартин стояла под мерцающим желтым фонарем у края бетонного пандуса. В ней всё было абсолютно пугающе неправильно. Идеальная Лидия, с её безупречными укладками и брендовыми вещами, сейчас напоминала сомнамбулу, которую вытащили из постели прямо в ноябрьскую стынь. На ней было распахнутое осеннее пальто, накинутое поверх тонкой пижамы. Лидия стояла босиком на ледяном, мокром бетоне.       И она не дрожала.       — Лидия? — позвал Стайлз. Голос дал петуха, прозвучав жалко и тонко.       Она не моргнула. Её темные и не блестящие глаза смотрели сквозь них, в черную пустоту больничной парковки, туда, где начинался лес.       Скотт шумно, с присвистом втянул воздух, и Стайлз увидел, как напряглась его челюсть. Его внутренний волк прижал уши: от Лидии веяло статическим электричеством и тем самым ледяным озоном, который предвещает удар молнии.       — Лидия, эй! — Стайлз сделал осторожный шаг вперед, словно приближался к неразорвавшейся мине. — Что ты тут забыла? Полночь. У тебя ноги синие!       Она медленно, с пугающей механической плавностью повернула голову. Её лицо было бледным, как кусок мела. В глазах плескалась такая густая, непроницаемая пустота, что Стайлзу хотелось попятиться обратно в морг. К мертвецам, которые хотя бы вели себя предсказуемо.       Мартин открыла рот. Голос, который оттуда вырвался, был сухим и скрипучим, как запись на зажеванной кассетной пленке.       — Я не хотела приходить. Но стены начали гудеть, — она выталкивала слова с таким усилием, будто они были битым стеклом и царапали ей гортань. — Я слышу это. Очень громко.       Лидия с силой прижала ладони к ушам. Воздух вокруг нее словно стал плотнее. Стайлз непроизвольно втянул голову в плечи, ожидая, что сейчас она закричит — издаст тот самый вопль банши, от которого лопаются лампочки и останавливается сердце.       — Кто-то умрет. Сегодня. — Лидия сказала это абсолютно будничным, мертвым тоном.       — Кто? — Скотт осторожно шагнул к ней, его глаза тревожно блеснули в полутьме. — Брюс? Лидия, это Брюс?       Она медленно моргнула, бессмысленно глядя на ледяной асфальт под своими посиневшими босыми ногами.       — Не знаю. Я просто слышу, как рвется нитка. Прямо сейчас. — Она обхватила себя тонкими руками, впиваясь ногтями в предплечья. — Это так громко... Господи, почему так громко?       Она зажмурилась до дрожи в веках. И в этот момент из её правой ноздри выскользнула густая, почти черная капля крови. Она быстро прочертила дорожку по фарфоровой коже, перечеркнула губу и сорвалась вниз, разбиваясь о мокрый бетон.       — Поле для лакросса, — выдохнул Стайлз. Адреналин с силой бил по вискам, сжигая остатки страха. — Нам нужно...       — Нет.       Макколл стоял, вытянувшись в струну; его челюсть ходила ходуном. В тусклом свете больничного фонаря было видно, как расширяются его зрачки, окончательно вытесняя радужку звериной тьмой. Он медленно повернул голову к лесу — туда, где цивилизация Бэйкон Хиллз обрывалась, переходя в первобытную стену деревьев.       — Скотт? — Стайлз почувствовал, как желудок проваливается в пустоту.       — Кровь, — Скотт сделал шаг к чаще, словно следуя за невидимым поводком. — Очень много крови. И... порох.       Стайлз выхватил телефон из кармана. Пальцы тряслись так, что он дважды промазал по экрану, прежде чем нашел нужный контакт.       — Пэрриш, — выпалил он, едва на том конце сняли трубку. — Черный вход центральной больницы. Забери Лидию и увези её домой. Умоляю, просто сделай это и ни о чем не спрашивай.       Он сбросил вызов, не дожидаясь ответа, и повернулся к Скотту, уже доставая ключи от джипа.       Лес встретил их враждебно, ощетинившись голыми ветвями. Ноябрьская тьма здесь была густой, как патока. Сучья хлестали по лицу, цеплялись за куртки, точно пальцы мертвецов, точно пытались отвадить от того, что впереди. Стайлз задыхался, спотыкаясь о скользкие корни. Чем глубже они забирались в чащу, тем тяжелее становился воздух. Запах накатывал густыми, удушливыми волнами. Так пахнет горсть старых медных монет, если долго зажимать их в потном кулаке.       Они вывалились на небольшой участок посреди леса, освещенный лишь бледными, рваными пятнами лунного света, и Скотт остановился так резко, что Стайлз врезался ему в спину.       В центре, застыв каменным изваянием, стоял Дерек Хейл. Его когти были выпущены, грудь тяжело вздымалась, но смотрел он под корни огромного мертвого ясеня. Стайлз проследил за его взглядом, и мир схлопнулся до размеров этой черной ямы. Остался только пульс, с размаху бьющий по перепонкам.       Под деревом сидела Тереза Лавлесс.       Она привалилась к шершавому стволу, раскинув ноги, как деревянная марионетка с перерезанными нитями. В её правой руке тускло мерцал вороненый «Глок-17». От затвора всё еще исходило едва уловимое тепло, смешанное с едким духом кордита. Белая футболка на ней превратилась в тяжелую, мокрую тряпку цвета гнилой вишни. Кровь была повсюду: она залила шею, застыла глянцевыми пятнами на бледных щеках и облепила кисти рук, стягивая кожу, точно высохшие латексные перчатки. Её грудь вздымалась мелкими, судорожными толчками.       Она смотрела прямо перед собой остекленевшим взглядом человека, чья психика только что выбила пробки, чтобы спасти рассудок.       — Дерек... — прохрипел Скотт. — Что она...       — Я нашел семь гильз. Она разрядила обойму в упор, — голос Хейла был сухим и бесцветным. — Но то, во что она стреляла... оно ушло на своих двоих. Здесь воняет, Скотт. И я не знаю, чем. Это не волк, не лиса и не человек.       — Она в шоке, — прошептал Скотт. — Она не видит нас.       Стайлз уже не слушал. Мышцы сработали быстрее разума: ноги сами понесли его вперед, вдавливая сухие ветки в сырую почву. Ватными, непослушными шагами он подошел ближе. Стилински опустил взгляд на тело, лежавшее на коленях Лавлесс. Оно будто спряталось в холодную грязь и переплетенные корни, и в этом окончательном соитии с землей было что-то бесповоротное. Стайлзу не нужно было видеть лицо. Луна на мгновение вышла из-за туч, осветив знакомую куртку школьной команды. Красный цвет ткани не отличался от цвета крови.       Брюс Амброуз.       Его шея была вывернута под углом, который не предусматривала анатомия. Лицо парня было скрыто грязью, но сама поза — неестественно вывернутая рука, скрюченные пальцы, впившиеся в землю, — кричала о предсмертной агонии. Он будто пытался зацепиться за эту траву в надежде спастись.       Тереза медленно, как заржавевший механизм, повернула к Стайлзу голову. На её щеке алел смазанный кровавый отпечаток чужой ладони.       Она разлепила губы, и запекшаяся корка на щеке треснула, как старая краска.       — Стайлз, — её голос прошелестел. — Это не я.