Список литературы на лето

8 глава. Семь монет для Харона

      Тереза лежала на спине, не в силах пошевелиться. Эмили сидела прямо над ней, на потолке, раскидывая на нем неестественно длинные, суставчатые конечности. Её лицо оставалось в тени, но Тереза видела блеск глаз — неподвижный, как у насекомого.       — Дыши ровнее, Тэсс, — прошелестела Эмили голосом, похожим на сухой скрежет хитина по бумаге.       Эмили начала спускаться. Медленно, как паучиха на охоте, разматывая черную петлю для удавки. Она коснулась щеки Терезы пальцем, — холодной спицей — и резким движением протолкнула его глубоко в горло, обрывая крик на взлете. Эмили приблизилась, выдавливая воздух вместе с жизнью.              «Теперь мы квиты», — прохрипела она, и её землистое лицо осыпалось серой пылью прямо в раскрытый рот Терезы...       Лавлесс вскочила в постели, вырвав себя из вязкого кошмара. Горло саднило, словно до пробуждения она кричала. Ледяной пот, как клей, спутал волосы на затылке и намертво приклеил пряди к пылающим щекам. Тяжелые капли медленно, с каким-то омерзительным упорством, скатывались по шее, затекая под ворот футболки.       Тереза нервно зашарила по тумбочке. Стакан звякнул о зубы. Только когда ледяная влага коснулась корня языка, она рискнула выдохнуть и смахнула с ресниц фантомные слезы — след от свиданий с мертвецами.       — Когда же ты сдохнешь окончательно, Эмили? — прохрипела Лавлесс, тяжело обрушиваясь локтями на колени и пряча лицо в ладонях.       Гравитация в комнате стала вязкой, как нефть, и сжимала легкие. Тишина же, наоборот, распухла, как синяк, и гудела в ушах. Ей нужен был якорь. Что-то настоящее, чтобы не сойти с ума в три часа ночи.       Она потянулась за телефоном и набрала номер отца. В Филадельфии было раннее утро, но гудки шли недолго. Щелчок.       — Тэсс? — Его голос прозвучал слишком тяжело. Немного вязко.       — Кошмар приснился, — Тереза потерла переносицу, чувствуя, как немного отпускает напряжение. Его голос всегда был её якорем. — Просто захотелось услышать кого-то живого. Не разбудила?       — Нет. Я уже давно на ногах. Сижу на кухне, смотрю в окно, — он тяжело вздохнул. — Знаешь, здесь сегодня такой плотный туман... Прямо как в тот год, когда мы ездили на озеро. Элеонора тогда еще сказала, что он похож на разлитое молоко.       На трезвую голову он никогда не произносил имя её матери. Никогда. Это было их негласное правило, выжженное на подкорке — не ворошить эту могилу, чтобы не истечь кровью обоим. Он всегда говорил «твоя мама» или просто обходил тему стороной. Если он назвал её по имени, значит, внутренние предохранители уже сгорели.       — Папа, — ровно спросила она, чувствуя, как внутри расползается холод. — Ты пил.       Связь на секунду провисла. Защитный барьер рухнул.       — Да. — Его голос обмяк, пропуская наружу ту липкую, жалкую сентиментальность, которую трезвым он себе не позволял. — Сегодня ночью мне особенно одиноко, Тесс.       Она умоляла его выбросить эту бутылку полгода. С того самого дня, как Ройд вручил этот стеклянный гроб с алкоголем, словно издевку. Полгода отец держался. Полгода эта чертова бутылка стояла нетронутой, как бомба замедленного действия. И вот она рванула.       Тереза зажмурилась. В груди стянулся тугой узел из вины и злости.       — Ты же обещал, папа, — выдохнула она в темноту. — Теперь твои обещания ничего не значат?       — Тэсс, не начинай, — отец попытался придать голосу строгость, но алкоголь уже размыл его интонации, превратив их в жалкую защиту. — Помнится мне, тоже кто-то обещал, что закончит стажировку и займется своей карьерой всерьез.       Тереза прикусила щеку изнутри.       — Я поняла, что это не мое, папа. Я не хочу этим заниматься.       Для её отца подобные заявления были сродни пощечине. Он коротко вздохнул.       — Ройд всегда отзывался о тебе как об очень способном стажере, — он чеканил слова, как гвозди, упиваясь своей правотой, словно пытался ударить её этими именами. — Уорд всегда был доволен твоими отчетами. Не похоже, что это «не твое».       — Они все ошибаются. Ты же знаешь, как это бывает: следователь влюбляется в свою главную версию и начинает страдать туннельным зрением. Он подгоняет факты под удобный профиль, игнорируя реальность. Вот и они видели только то, что хотели видеть.       Тереза с силой вдавила пальцы в переносицу, зажмурившись до кровавых вспышек.       — Кажется, Адам очень заботится о тебе, Тереза, — с ядовитой, пьяной мягкостью парировал отец. — Постоянно спрашивает о тебе, где ты, что ты... А я не знаю даже, где ты. Отличную дочь воспитал!       Губа лопнула под зубами. На язык легла горячая медь.       — Пап, не начинай. Я скажу, когда буду готова. Когда буду уверена, что ты в безопасности. Ройд, он... не тот человек, которым хочет казаться в твоих глазах. Поверь мне.       — А мне кажется, что тебя смущает разница в возрасте, — усмехнулся он с безапелляционной уверенностью выпившего человека. — Ройд не самый плохой вариант для тебя!       — В тебе говорит подаренный им виски, папа. Не больше.       Она отшвырнула телефон на кровать. Эмили и Ройд устроили ей незабываемые американские горки — такие, после которых плотно рыгаешь. И теперь Ройд побеждал снова. Он добрался до отца.       — Будь ты проклят, Ройд! — процедила Тереза сквозь зубы в пустую, давящую тишину комнаты.       Экран телефона вспыхнул холодным, трупно-белым светом, вырезав из полумрака очертания смятой постели.       Тереза не хотела смотреть, но взгляд сам, повинуясь мазохистскому инстинкту, прикипел к светящемуся прямоугольнику. Текст нового сообщения повис на заблокированном экране:       «адам единственный кто вообще проверяет жив ли я. позвони когда вспомнишь что у тебя вообще то есть отец.»       Это был точный, садистский удар под дых, выбивший из нее последние остатки кислорода.       Тереза резким, почти злым движением стянула волосы в тугой узел. Мышцы должны гореть. Горючее из физической боли и усталости — это единственное, что могло выжечь из головы образ паучихи Эмили, скотины Ройда и отца на дне стакана.       Ее взгляд упал на тумбочку. Пальцы сомкнулись на холодной рукояти «Глока». Металл привычно потянул запястье — успокаивающе. «Если захочу разнести себе череп — никто не узнает. По крайней мере, не сегодня». Она взвесила оружие, прикидывая, сколько граммов свинца отделяет её от сладкой тишины, а затем решительно сунула его прямо за пояс мягких домашних штанов. Тяжелая рукоять моментально оттянула ткань вниз. Тереза с остервенением затянула шнурок на поясе, едва не порвав его, чтобы удержать почти килограмм мертвого веса. Холодная сталь затвора обожгла голый живот ледяным укусом — болезненный, отрезвляющий контраст с пылающей внутри яростью. Тереза носила его как старую обережную монету, натертую до блеска. Пока пистолет с ней, у неё есть выбор.       Она пересекла гостиную, не тратя времени на куртку. Распахнутая входная дверь выплюнула её в ночной холод. Первый же порыв колючего ветра хлестнул по разгоряченной коже, жадно забираясь под тонкую футболку, укрощал липкий пот. За спиной сухо, по-тюремному лязгнул замок — резкий механический звук, который окончательно отрезал её от вязкого, удушающего мира спальни.       Фонарь вспорол темноту узким лезвием света. Ноги вгрызались в гравий, сухие стебли хлестали по лодыжкам, словно пытались удержать. Воздух стал густым, холодным, с привкусом сырого железа и прелой хвои — будто лес её уже ждал.       Дома Бэйкон-Хиллз остались позади, проглоченные деревьями. Мир сузился до свиста собственного дыхания и бешеного стука сердца. Впереди была только чернота. Кроны смыкались над ней, пережевывая небо по кускам, пока от него не осталось ничего.       Тереза не чувствовала направления, ноги сами выбирали, куда ступать: они обходили невидимые в тени камни и пружинили на кочках с точностью, которой не было в её голове.       Она не знала местности, но ощущала, как меняется уклон почвы. Дорога пошла под гору, а затем резко оборвалась. Гравий сменился пружинистым ковром из старых листьев.       Тереза не сбавляла темп. Она бежала на той скорости, при которой уже нельзя резко остановиться — иначе врежешься в дерево и переломаешь кости. Тело превратилось в одну сплошную пульсацию, понукаемое лихорадочным гоном адреналина.       Вдруг ветер резко сменил направление, ударив в лицо чем-то сладковатым, липким, напоминающим запах мясного отдела в конце жаркого дня.       Тереза с трудом заставила себя затормозить, подошвы проскользили по влажной грязи. Она осознала, что забежала слишком глубоко — туда, где деревья смыкались в сплошную стену. Упершись руками в колени, она слышала только раздвоенное биение собственной крови в висках.       Всматриваясь в темноту под ногами, она вдруг поняла: лес перестал ей нашептывать. Он внезапно превратился в вакуум. Исчезло само движение воздуха. Тишина стала настолько плотной, что казалось, её можно потрогать пальцами.       А затем из этого вакуума вырвался истошный, захлебывающийся вопль, который начался на высокой, нечеловеческой ноте и внезапно оборвался.       Тереза выхватила «Глок». Пальцы, работая на чистой мышечной памяти, нащупали затвор, проверили патронник. Мягкий, холодный щелчок. Семь патронов. Хватит на каждого ублюдка, скрывающегося в этой чаще.       Она не стала бросаться вперед. Инстинкты перевели мозг в режим холодной, стерильной калькуляции. Алгоритм контрнаблюдения по квадрату. Тереза двигалась рваным ритмом: три резких смены темпа, два ухода под углом девяносто градусов, сканируя мертвые зоны за стволами исполинских сосен. Она слилась с ландшафтом, уйдя в «низкий профиль». Вжалась спиной в шершавую кору, позволяя шелесту ветра проглотить звук её сбившегося дыхания. Взгляд расфокусировался, превратившись в широкую сеть, ловящую малейшее колебание на периферии.       Впереди показались тени. Две высокие, нечеловечески прямые фигуры, закутанные в длинные плащи с поднятыми воротами. Тереза сначала решила, что это просто крупные мужчины.       А потом она увидела третью тень.       Парень скулил. Это был тонкий, вибрирующий звук животного ужаса — так скулит собака, угодившая лапой в стальной капкан. Он извивался, ногами подкидывая грязь, но высокие фигуры держали его под руки с абсолютной, монолитной неподвижностью.       В ушах Терезы вдруг появился тянущий зуд. Как будто кто-то жевал фольгу прямо на оголенном нерве. Она мотнула головой, сбрасывая морок. Адреналин. Просто скачок давления.       Две фигуры без особых усилий оторвали парня от земли. В бледном лунном свете над его лицом взмыло что-то длинное и блестящее. Массивные металлические щипцы, похожие на кривой хирургический инструмент для вскрытия грудины.       Тереза вышла из тени, беря ближайшую фигуру на мушку.       — Бросили его на землю, живо!       Фигуры не вздрогнули. Никто не обернулся. Тени проигнорировали её, как досадный шум. Парень судорожно, с хрипом втянул воздух, и Тереза успела поймать его взгляд — отчаянный, умоляющий взгляд.       Тень с инструментом нанесла удар.       Металл с влажным чавканьем протаранил открытый рот. Тихий лес наполнился звуком крошащихся зубов. Холодная сталь вспарывала гортань, ввинчиваясь в пульсирующее горло, как бур в мокрую землю.       Тереза с отчаянием нажала на спуск.       Бам. Бам. Бам. Вспышки выхватили из мрака куски плащей. Пули находили цель, но звук был мертвым — тупое лязганье свинца о плотный, окаменевший пластик.       Тень не дрогнула. Она с остервенелым, механическим упорством проталкивала щипцы глубже в хрипящую глотку.       Его тело выгнулось в такой чудовищной судороге, что казалось, сейчас позвоночник прорвет кожу на спине. Кровь толчками вырывалась из разорванных ноздрей в такт его агонии. Пальцы, только что цепляющиеся за рукав убийцы, обмякли, превратившись в пустые плети. Вторая фигура зашла со спины, обхватив его тело в почти любовном, смертельном объятии, фиксируя грудную клетку как в тисках.       Первая тень замерла. Инструмент застрял — ребра и связки не желали отдавать то, во что вцепился металл. Тень схватила обмякшее плечо парня и начала тянуть. Короткими, сухими рывками. Так хирург-мясник вырывает сустав. Сталь глухо скрежетала по костям внутри тела.       — Отпустите его, черт вас дери! — сорвалась Тереза, бросаясь вперед.       Зуд в ушах превратился в рев. Теперь она слышала в вибрациях под кожей: индустриальное гудение, ритмичное шипение пневматики, словно под плащами ворочались тяжелые поршни.       Она влетела в тень, впечатав раскаленный ствол в спину существа.       — Повторяю еще раз: оставьте его немедленно!       Пневматический свист под плащом сбился. Фигура замерла и вдруг резко подалась назад.       Раздался хлесткий треск — звук, с которым разрывают пополам толстый кусок сырой говядины. Тень выдернула инструмент из изуродованного горла. Вторая фигура брезгливо разжала объятия, роняя тело в грязь, как мешок.       Убийца медленно обернулся к Терезе.       В стальных челюстях щипцов был зажат плотный, глянцево-красный комок размером с кулак. Он был густо смазан тягучей слизью, которая стекала вниз кровавыми нитями. Тяжелый, железистый запах парного мяса мгновенно забил легкие. С узловатого куска плоти свисали разорванные полые трубки. Прямо на глазах Терезы этот влажный комок дернулся — в отчаянии, — мучительно сжался в последний раз, выплевывая темные сгустки, и замер навсегда.       Мозг Терезы засбоил, выплевывая в глаза яркие белые кляксы. Психика с визгом ударила по тормозам, возводя перед рассудком глухую, бетонную стену отрицания. Этого не может быть. Люди не делают такого. Анатомия так не работает.       Она вскинула обезумевшие глаза на маску — серую, пористую кость, лишенную облика. И тогда у Терезы сорвало резьбу. Ей нужно было увидеть за этим кошмаром человека. Любого. Из плоти и крови. Она бросилась вперед, вцепилась в острые края кости и с остервенением рванула её на себя.       Маска поддалась с сухим щелчком.       Тереза попятилась. Под костью зияла абсолютная, обволакивающая чернота. А из её глубины доносился гулкий звук — неумолимое тиканье тысяч стальных шестеренок. Внутри плаща работал исполинский, безумный часовой механизм.       Ноги подкосились. Она рухнула навзничь, сжимая в руке острую маску до крови. Разум садистски удерживал её в сознании, заставляя смотреть правде в глаза: это не сон.       Вторая тень плавно шагнула к ней.       Тереза вскинула пистолет и всадила оставшиеся четыре пули в грудь существа. Глухой лязг. Тень даже не сбилась с шага. Жесткие ледяные пальцы сомкнулись на её предплечье. Существо без усилий поволокло Терезу по мокрым листьям, словно тряпичную куклу, и швырнуло к корням старого дерева.       А затем... они кинули ей на колени тело выпотрошенного парня.       Его голова уткнулась в грязь, а безвольная рука, скользнув по голове Терезы, мазнула ее по щеке, оставляя холодный, остывающий след.       Тени больше не обращали на неё внимания. Забрав свой окровавленный трофей, они синхронно растворились в наползающем тумане.       Тереза осталась сидеть во мраке. Придавленная тяжестью чужой смерти, она каждой клеточкой кожи почувствовала, как стремительно уходит тепло из тела на ее коленях. Подросток превращался в пустую оболочку.       Слезы обожгли ледяные щеки. Её губы дрогнули, и в звенящую тишину леса сорвался судорожный шепот:       — Прости... прости, пожалуйста, меня...