Список литературы на лето

9 глава. Режим Отжима

      В школе Бейкон Хиллз умели шептаться так, чтобы объект обсуждения обязательно всё услышал. Это провинция, случайностей здесь не бывает.       Лязг. Брюс с силой захлопнул дверцу шкафчика. Металлический звук ударил по ушам, шепотки за спиной запнулись на секунду, а затем возобновились с новой интонацией. Он знал этот алгоритм наизусть.       — ...реально тот самый Амброуз? — до него долетели голоса у соседних шкафчиков. — Почему он в этих обносках? Его батя же вчера отвалил миллион новой больнице. Жрать с нами в одной столовке — это верх лицемерия, не находишь?       — Заткнись, придурок, — тут же перебил второй голос, срываясь на плотоядное шипение. — Предки его знать не хотят. Родаки, вероятно, держат его просто как заразную псину — из чувства долга. Только и ждут повода окончательно вышвырнуть. Слушай, а может он приемный?       Они перекатывали сплетни на языках, как леденцы, с жадным придыханием.       Брюс закинул спортивную сумку на плечо, сунул руки в карманы джинсов и пошел по коридору, не ускоряясь. Если бы он ускорился, все бы точно знали — его это задевает.       Зачем обижаться на правду?       Его одиночество не было красивой подростковой меланхолией. Оно было физическим, осязаемым дефектом, как хромота, и измерялось совершенно конкретными вещами.       Например, пятничными матчами по лакроссу.       Когда команда выбегала на поле под слепящий свет прожекторов, Брюс по привычке сканировал трибуны. Он знал, где сидит шериф Стилински, который в гражданской одежде радостно выкрикивал, когда его сын выходил на замену другому игроку. Он видел родителей Гринберга с их неизменным клетчатым термосом. И каждый раз взгляд Брюса спотыкался о четвертый ряд, сектор «Б».       Там, в плотном кольце чужих, кричащих от восторга семей, всегда зияли два пустых места. Словно там была очерчена карантинная зона.       Брюс мог вырвать победу на последних секундах. Мог жестким силовым приемом впечатать капитана соперников в газон так, что трибуны взрывались животным ревом. Но когда он стягивал шлем, утирая пот, и смотрел на сектор «Б» — там по-прежнему никто не сидел. В такие моменты он сжимал древко клюшки до побелевших костяшек. Физическая боль отвлекала от другой — той, что душила его прямо на поле.       После тренировок ничего так же не менялось.       Брюс выходил на школьную парковку и останавливался в тени раскидистого дуба, наблюдая. У распахнутого багажника синего старого джипа обычно терся Скотт Макколл со своей компанией. Брюс смотрел на них с пытливым вниманием, изучая физику их взаимодействия.       — Эй, убери лапы, это моя картошка! — возмущенно завопил Стайлз, пытаясь выхватить у Скотта бумажный пакет.       — Ты сам сказал, что сел на диету ради первого звена! — со смехом отозвался Макколл, уворачиваясь и закидывая фри в рот.       Они громко бодались друг в другом, подначивали, смеялись. Они нарушали личные границы с той легкой, недосягаемой для Брюса уверенностью, что за это их не ударят по рукам.       У Брюса было множество шансов шагнуть из тени на солнце, подойти к остальным, небрежно кивнуть и сказать: «Отличная игра, Макколл». Он репетировал эту фразу в голове сотню раз, доводя интонацию до идеального баланса между дружелюбием и независимостью.       Но он продолжал стоять на месте, словно ноги вросли в землю.       Брюс знал: как только он приблизится, их беззаботный смех оборвется. Повиснет неловкая пауза. Они посмотрят на него и увидят не товарища по команде. Они увидят фамилию Амброуз. Вспомнят его родителей-лицемеров. И главное — вспомнят о его примерном младшем брате.       «Если собственным родителям все равно на тебя, то с чего ты взял, что эти парни захотят тебя узнать?»       Если он попытается влиться к ним, они вежливо улыбнутся, ответят дежурной фразой и плотнее прижмутся друг к другу, не подпуская его к себе. Это было бы страшнее отцовского террора.       Поэтому Брюс играл на опережение.       Он отлип от дерева, натянул на голову капюшон серой толстовки и молча пошел в сторону автобусной остановки, унося с собой лишь чужой смех и пустой звук собственных шагов.       Поездка на желтом муниципальном автобусе всегда была похожа на декомпрессию. Сначала за окном мелькали обшарпанные витрины автосервисов и дешевые закусочные Бейкон Хиллз, затем подкидывало от глубоких ям и кочек на дороге. В автобусе всегда пахло бензином и потом. Но чем быстрее автобус подъезжал к элитному району, тем скорее дорога становилась идеально ровной, а маленькие дома сменялись особняками с идеальными клумбами, и газонами.       Брюс вышел на своей остановке. До дома оставалось пройти пару кварталов. С каждым шагом по чистому тротуару его желудок все сильнее скручивался в узел, подталкивая тошноту к горлу.       Он достал ключи и повернул замок, толкнул тяжелую дубовую дверь и зашел. Путь в гостиную лежал мимо открытой двери прачечной. В полумраке комнаты красным демоническим глазом горел индикатор огромной стиральной машины «Miele» с фронтальной загрузкой. Вчера из-за нее мать уволила очередную домработницу.       Брюс помнил, как Эстер истерично кричала на прислугу: «Я же сказала не оставлять люк открытым! Это система «Умный дом», идиоты! Внутри сверхчувствительные сенсоры веса. Если туда заберется кот или Томми, машина заблокирует замок и автоматически запустит цикл балансировки с водой! Вы хотите угробить моего ребенка?!» Брюс отвел взгляд от красного индикатора и шагнул в гостиную.       Воздух в доме Амброузов был густым — его можно было резать ножом, снимая слой за слоем. Сначала — удушливая свежесть: лимонная мастика для дорогого дерева, за ней — пласт приторно-цветочного парфюма Эстер. Под этой сладостью — крепкий запах выдержанного виски, который Эрнесто с самодовольной улыбкой называл «напитком победителей».       Сквозь эти плотные слои пробивался низкочастотный, утробный гул системы климат-контроля. Снаружи — ухоженный фасад, высокий забор и уже два часа копошащийся в клумбе с гортензиями садовник. Дома тишина была натянутой струной: если она лишь мерно вибрировала, то отец пребывал в "светском" настроении. Однако стоило в этот гул вклиниться резкому звону льда о стакан, как струна тут же лопалась.       На каминной полке, среди безвкусных, но баснословно дорогих безделушек, в тяжелых золоченых рамах красовались размашистые каракули пятилетнего Томми. Эрнесто холил эти мазки восковыми мелками так, словно это были утраченные чертежи Да Винчи. Рядом, в «мертвой зоне» камина сиротливо теснились медали Брюса за олимпиады по математике и кубки по лакроссу; отец смотрел сквозь них, как сквозь грязное стекло, считая достижения старшего сына не успехом, а обыденностью.       Брюс замер в дверях гостиной, сжимая в ладони золотой кубок за победу в региональном матче по лакроссу. Ладонь вспотела, металл казался липким. Отец даже не посмотрел на него. Он стоял у камина, бережно, как величайшую реликвию, пристраивая на полку очередной восковый рисунок Томми.       — Взгляни, Эсти, — голос отца вибрировал от нежности. — Пять лет, а какой экспрессионизм. У мальчика врожденное чувство композиции.       — Пап, я взял золото на региональных... — сказал Брюс дрожащим голосом.       Отец медленно повернул голову. Черные уложенные волосы, волевой подбородок, безупречно гладкая кожа лица, холодные серые глаза, которые на благотворительных фуршетах излучали отрепетированное сострадание. Сейчас они — дно пустого колодца.       — Положи это в гараж, Брюс. Здесь уже нет места. И иди помойся, от тебя несет потом.       Эстер сидела на одном из стульев ручной работы с высокой спинкой, неподвижная, как манекен в дорогом бутике. Она смотрела в бокал с вином, стараясь не моргать.       — Дорогой, может, поставим кубок Брюса рядом с рисунком? — её голос был едва слышным шелестом. — Там же есть место…       Эрнесто, едва заметно поведя плечом, неторопливо подошел к ней, словно все время мира принадлежало только ему. Он положил руку жене на затылок, зарываясь пальцами в безупречно уложенный «улей» светлых волос. Легко улыбнулся, а затем с силой сжал пальцы, как стальной капкан, и чуть запрокинул её голову назад, вынуждая Эстер смотреть прямо в его пустые, потемневшие глаза.       — Эстер, милая, — он сделал паузу, любуясь тем, как на дне ее зрачков расцветает паника, — Я ведь не учу тебя, как правильно накладывать тон, чтобы скрыть…усталость, не так ли? Ты действительно кажешься уставшей, Эстер. Ты хорошо себя чувствуешь?       — Да, милый... Все просто чудесно, — сдавленно прохрипела Эстер, судорожно втягивая воздух сквозь сжатые зубы.       Он свободной рукой коснулся её массивного колье из белого золота. Резкий рывок — кожа на шее Эстер вспыхнула красным.       — Они выглядят дешево, даже если стоят как яхта. У тебя всегда был плохой вкус, дорогая. Именно поэтому я здесь — чтобы направлять тебя. Если ты не в состоянии справиться даже с собственным зеркалом, стоит ли тебе вообще пытаться рассуждать о воспитании моего наследника? Не отводи взгляд.       Брюс поморщился, чувствуя как ногти больно впились в его ладони.       Эрнесто чуть усилил хватку на затылке жены, словно наказывая Брюса за его поведение. Эстер судорожно выдохнула, её глаза налились слезами и кровью. Она беспомощно обмякла.       — Но Брюс тоже твой сын, Эрнесто… — выдавила она, когда хватка стала невыносимой.       Эрнесто резко дернул Эстер за волосы, и она стукнулась затылком о деревянную спинку стула.       — Или мне следует напомнить содержание нашего брачного контракта? Пункт о «неподобающем поведении и разделе имущества». Сколько там нулей останется на твоем счету, если ты решишь, что у тебя есть право голоса?       Эстер сглотнула. Брюс видел, как на её виске, под слоем дорогой пудры, запульсировала вена.       — Ни одного, — прошептала она.       — И право опеки? — отец чуть наклонил голову.       — У тебя. Всё у тебя.       — Вот и умница. — Он брезгливо разжал пальцы и тут же достал из нагрудного кармана шелковый платок, вытирая руку, словно коснулся слизи. — Брюс, иди в свою комнату. И не смей мешать матери собираться на вечер «Розовой ленты». Мы должны спасать мир от рака, а не выслушивать твоё нытьё о спортивных кружках.       Эрнесто улыбнулся — ослепительно, безупречно, словно только что они с женой обсуждали погоду.       — Эстер, переоденься. И смени серьги. Те, что я подарил тебе на десятилетие нашей... сделки. Они хотя бы не так сильно подчеркивают твое большое лицо.       Эстер встала, схватила начатую бутылку вина и прошла мимо Брюса, не глядя на него, превратившись в бесплотную тень. Её робкий бунт был стерт парой точных, садистских фраз о её внешности. Сегодня она закинется валиумом и будет очень долго спать.       Эрнесто замер с той педантичной грацией, которая обычно предшествовала очередной вспышке гнева. Его взгляд, острый и бесстрастный, как скальпель, впился в оксфорды. Там, на девственно-черной глади телячьей кожи, было едва заметное матовое пятнышко, нагло посмевшее осквернить зеркальную вселенную его туфли.       — Подойди ближе, — произнес Эрнесто бесплотным голосом.       Эрнесто выставил ногу вперед — папское величие, лишенное малейшего намека на благословение.       — Наклонись.       — Что? — спросил Брюс.       — Наклонись и слижи грязь с моей туфли, Брюс. Покажи свою благодарность этому дому.       Брюс замешкался. Время вдруг превратилось в тесное пространство. Пульс отдавался в черепе. Перед глазами всё еще стоял кадр — выжженный на сетчатке: белые отцовские пальцы, утопающие в светлых волосах матери.       Въеби ему, — гаркнул в голове голос, злой, как лай цепной шавки. — Просто замахнись ебаной железкой и разнеси его ебучий череп. Давай. Сейчас!       Ярость внутри Брюса вырастала в огромного зверя, который вцепился в него когтями и тащил за собой в красную мглу. Золотой кубок в кулаке казался раскаленным. Пальцы свело судорогой; металл жалобно застонал от давления.       Эрнесто не двигался, терпеливо выжидая, когда же наконец ярость Брюса достигнет своего пика. Он посмотрел на лестницу, по которой только что поднялась Эстер, и едва заметно, словно задумался, поправил белый манжет своей рубашки. Одно мимолетное движение, но в нем читался ясный, не терпящий возражений приговор тому, что произойдет с матерью, если сын откажется повиноваться. Он знал, что клетка заперта, а ключи у него в кармане.       Брюс смотрел на туфлю. Черная кожа блестела, как поверхность нефтяного озера. Язык смешивал кровь со слюной.       Ярость в груди Брюса начала остывать, его мстительный зверь съежился до размера пугливого щенка, которого только что отругали. Колени сами подогнулись. Брюс опустился на мягкий ковер. С каким-то остервенелым мазохизмом он склонился к полу и провел языком по холодному ботинку. На языке осел химический вкус обувного крема и сладковатый привкус собственной крови. В черном глянце кожи он видел свое искаженное, жалкое отражение.       — Ну что, чемпион, — произнес Эрнесто с нескрываемым удовлетворением. — Видишь? Как всё просто. Помни, Брюс, неудачник — это весьма досадная черта по материнской линии. Тебе придется как следует постараться, чтобы она не стала твоим единственным наследством.       Он развернулся и вышел, оставив Брюса на коленях в тишине, где мерный гул климат-контроля теперь казался громче, чем биение его собственного, переполненного мертвой ненавистью сердца.       Брюс нашел мать в ванной. Она прижимала к скуле пакет с замороженным зеленым горошком.       — Уходи, — прошептала она, не открывая глаз. — Брюс, просто уходи в свою комнату.       Её робкая надежда отключиться с помощью валиума рассыпалась в прах. Наверняка, она отказывалась ехать с Эрнесто на благотворительный вечер и он поспешил в очередной раз показать, кто в доме хозяин.       — Мы должны уехать, мам. Сейчас. Я соберу вещи. Давай вызовем полицию, они же...       Эстер горько усмехнулась.       — Полицию? Кому они поверят, Брюс? Человеку, который сегодня выпишет чек на миллион долларов для онкоцентра, или психованной, которая «просто случайно упала с лестницы»?       Она схватила его за руку, впившись ногтями ему в кожу.       — Если я уйду, то останусь ни с чем. По контракту я не получу ни цента. И тебя он мне не отдаст. Никогда. Ты — часть его имущества, как эти часы или машина. Он сотрет меня в порошок, если я попробую забрать тебя. А я не ради этого выбралась из нищеты…       Эстер раздосадовано помотала головой, указывая Брюсу на выход.       В этот момент сверху, из спальни, раздался грохот и звонкий детский плач — Томми что-то уронил. За этим последовал резкий, ледяной окрик отца, а затем — глухой звук падения.       Брюс инстинктивно рванулся к лестнице, но мать преградила ему путь, вцепившись в плечи с неожиданной, звериной силой.       — Не смей! — прошипела она. — Хочешь, чтобы он все же вычеркнул тебя из завещания? Он ждет повода, Брюс. Он ненавидит тебя, потому что видит в тебе себя — слабака до того, как он заработал свой первый миллион. Сиди тихо!       Спустя час отец спустился по лестнице, поправляя на шее черную бабочку. Он выглядел великолепно: белоснежная сорочка, идеально гладкий подбородок, свежий шлейф дорогого одеколона.       — Эстер, поторопись, — позвал он, глядя в зеркало в прихожей и поправляя зализанную прическу. — Фонд «Розовой ленты» не любит опоздавших. Нам нужно показать городу, как сильно мы заботимся о чужих жизнях.       Мать вышла к нему, нацепив непроницаемую маску спокойствия. Густой слой консилера и тяжелое колье скрывали то, что осталось от её недавнего срыва. Хлопнула входная дверь.       Они уехали.       Гнев был холодным, как фреон. В ушах всё еще звенели слова матери:       «Он ненавидит тебя, потому что видит в тебе себя — слабака».       Брюс спустился в прачечную. В нос ударил резкий запах бельевого кондиционера. Томми сидел на кафельном полу, подтянув острые коленки к груди. Услышав шаги, мальчик вскинул голову. У него были светлые, мягкие волосы матери, но глаза — серые, радужка к радужке, как у отца. В полумраке прачечной Томми вдруг перестал плакать. Его пухлое лицо на секунду замерло, и в этом мимолетном, спокойном выражении Брюс внезапно увидел знакомый контур: эта жуткая, проступающая сквозь детские черты схожесть с отцом всегда вызывала у Брюса панику. Просто игра теней. Но Брюса обдало ледяным потом.       Глядя на пятилетнего брата, Брюс видел, как неумолимо работают гены. Пройдет каких-то десять лет, и щенячья мягкость этих щек сойдет на нет, обнажив хищные, рубленые скулы отца. Серые глаза превратятся в глыбы льда, и будут искать в людях только полезность и выгоду. Томми привыкнет к тяжести запонок из белого золота на запястьях и неудобству перьевых ручек, подписывающих чеки на миллионы. Томми поймет суть их семейного контракта. Он поймет, что этот дорогущий дом принадлежит только ему. Однажды Томми встанет у камина и посмотрит на Брюса точно так же, как сегодня это сделал Эрнесто. С той же хозяйской брезгливостью.       Томми шмыгнул носом и потянулся к открытой дверце огромной стиральной машины премиум-класса.       В голове Брюса снова всплыл нервный голос матери:       «Не пускай Томми в прачечную! Эта чертова система "Умный дом" слишком чувствительная. Если он залезет внутрь, сенсоры веса сработают. Люк захлопнется автоматически и запустит цикл стирки. Следи за ним!»       Томми стоял там, разглядывая стиральную машину с фронтальной загрузкой. Огромный стальной зев манил своей пустотой.       — Эй, капитан, — негромко сказал Брюс.       Томми обернулся. Его щека была красной после отцовского «воспитания».       — Брюси? Папа сердится?       — Папа уехал спасать мир, Томми. А мы с тобой отправимся в космос. Видишь эту капсулу? — Брюс указал на барабан. — Там безопасно. Там никто тебя не обидит.       Серые глаза Томми расширились. Он с любопытством положил маленькую ладошку на прохладный хром.       — Правда?       — Ага. Но туда берут только самых смелых астронавтов, — Брюс пожал плечами, отрываясь от косяка. — Ладно. Мне пора в свою комнату.       Он развернулся к выходу.       — Брюси, а как же я? — жалобно пискнул Томми. — Останься, братик!       Томми подбежал и вцепился в край серой толстовки Брюса. На его маленьком, перепуганном лице читалось отчаяние — он не хотел снова оставаться один в этом страшном доме. Брюс остановился. Он опустил ладонь на макушку Томми и мягко взъерошил его золотистые волосы.       — Ладно! Только если ты покажешь, как залезть в эту космическую капсулу! Как думаешь, у меня получится?       Томми слабо, неуверенно улыбнулся. Он отпустил толстовку брата, подбежал к машине и неловко вскарабкался внутрь, звякнув пряжками ботинок о стальной барабан. Томми свернулся калачиком, идеально поместившись внутри.       — Я спрятался! — голос Томми изнутри звучал глухо, как из бочки. — Видишь, братик, совсем несложно!       — Молодец, капитан, — Брюс присел на корточки. — А теперь главное правило астронавтов: чтобы монстры снаружи тебя не достали, нужно закрыть шлюз. Потяни дверцу на себя. Сильно.       Томми послушно ухватился маленькими пальчиками за хромированную дверцу и потянул ее на себя.       Щелк.       Сработал магнитный замок. В ту же секунду на сенсорной панели вспыхнули зеленые лампочки. Умная система взвесила содержимое барабана. В недрах машины утробно, на низких частотах, загудел насос.       Брюс медленно поднялся на ноги. Он смотрел на брата через толстое круглое стекло. Томми улыбался, прижимая ладошки к стеклу, уверенный, что они всё еще играют. Он был таким же, как те рисунки на камине — раздражающим символом чужой нелюбви. На дисплее загорелась надпись «Предварительная стирка».       «Я не делаю ничего плохого, — прошептал Брюс про себя, глядя в серые отцовские глаза брата. — Это просто игра. Я его пальцем не тронул. Это ошибка сенсоров. Все совершают ошибки».       В барабан ударила первая тугая струя ледяной воды. Улыбка на лице Томми дрогнула. Он ударил ладошкой по стеклу, беззвучно открывая рот. Вакуумная изоляция поглотила его крик целиком.       А Брюс точно знал: ровно через сорок минут система перейдет в режим отжима.       Он вышел под звуки набирающейся воды и неторопливо поднялся по лестнице. Раз, два, три, четыре... Он считал ступеньки с какой-то одержимостью, будто желая отвлечься от всех плохих мыслей. Зайдя в свою спальню, он достал из рюкзака большие наушники.       Брюс лег на кровать и выкрутил громкость на максимум, и тяжелые, агрессивные гитарные риффы треш-метала ударили по ушам, наглухо отрезая его от остального мира. Он закрыл глаза.       Он полежит так два часа. Ровно два часа. А потом спустится вниз. Обязательно.