Список литературы на лето

11 глава. Дурные знаки

      — Я ведь говорила тебе смотреть за своим младшим братом! — Голос Эстер был похож на визг циркулярной пилы, наткнувшись на гвоздь. Она отвесила Брюсу хлесткую пощечину. — Ты не уследил!       Брюс тер горячее место на щеке, завороженно наблюдая, как в воздухе затанцевала пудра, выбитая ударом из ее макияжа. Затем прикипел глазами к ворсу дорогого персидского ковра. Мать никогда не была благодарной. В этом доме благодарность была таким же редким гостем, как и искренний смех. Мать никогда не разменивалась на такие мелочи. С тех пор как ему исполнилось одиннадцать, он не слышал от нее ни единого доброго слова ни об отце, ни об их роскошной жизни в браке. Честно говоря, Брюс каждое утро последние шестнадцать лет удивлялся, что не натыкается на остывший труп отца в одном из бесконечных коридоров особняка.       Однажды Эстер до такой степени накидалась вином, что обронила, будто Брюс не был для них с Эрнесто желанным ребенком. Отец взял себе жену потому что узнал, что его первенец - мальчик. Племенной жеребец купил себе кобылу с хорошей родословной, чтобы получить наследника.       — Беру пример с тебя, мама, — огрызнулся Брюс. Он поднял голову, и его тяжелый взгляд встретился с её.       — Не смей смотреть на меня этими глазами! — Эстер замахнулась снова, но Брюс перехватил её запястье. Его пальцы сомкнулись на её костлявой руке, как стальной капкан. — И что это все значит?       — Если бы ты не была так занята полировкой своего драгоценного имени и выгрызанием места в отцовском завещании, — голос Брюса опустился до ледяного шепота, — вполне возможно, что Томми сейчас был бы жив. Ты просто проглядела его за пачками банкнот.       Лицо Эстер побелело, а губы превратились в тонкую полоску.       — Да, как ты смеешь! Я все всегда делала только ради нас!       — Ты всё делала ради себя. Тебе до смерти хотелось сбежать из нищеты, а отец оказался просто удачной лотереей. — Брюс с брезгливостью оттолкнул ее руку. — Я не просил приводить меня в этот мир, мама. Это было чертовски эгоистично с твоей стороны.       — А что, мне следовало умереть от голода в какой-нибудь сточной канаве? — Эстер завернулась в черную меховую накидку из песца. — Ты должен быть мне благодарным!       — Томми погиб из-за тебя, мама. Тебе всегда было все равно на нас. Тебя волнуют только деньги. Ты терпишь побои, чтобы…       — Разве ты не знал? За каждый синяк твой отец платит мне «премиальные». Это наш маленький договор.       Эстер засмеялась, почти сгибаясь вдвое.       — Ты просто больная, — Брюс сморщил нос. — Тогда зачем все это было?       — Какой ты еще глупый, — Эстер подошла к нему вплотную. Она протянула руку и с пугающей нежностью стряхнула невидимую пылинку с его плеча. — У твоего отца есть… определенные увлечения. Я лишь помогаю нам заработать больше. И теперь, когда Томми больше нет…       — Нет, ты действительно психопатка, — Брюс оттолкнул её, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — То есть ты хочешь сказать, что тебе это… выгодно?       — Если владелец одного из трех целевых счетов уходит «в офлайн» по какой-либо причине, его активы в течение трех часов перечисляются на счет родителя. — Эстер улыбнулась. — Я лично позаботилась, чтобы бенефициаром была я, а не твой отец. У меня, скажем так, есть связи в юридическом отделе, которые умеют обходить мелкий шрифт.       — О, я не сомневаюсь, — подумал Брюс.       Брюс почувствовал укол обиды. Его использовали. Собственная мать…       — Брюси, не будь лицемером. Ты тоже его ненавидел! — Эстер вскинула руки, и бриллианты на её запястьях хищно сверкнули. — Неужели тебе вдруг стало его жалко?       — Нет, мне не жалко его. Мне жаль тебя. Как можно было так сильно опуститься?       — Посмотри на меня внимательно: На мне — костюм от Versace, сделанный на заказ бриллиантовый браслет от дома Graff. Я езжу на порше и майбахе. Ты думаешь, мне есть до этого дело? Как низко я пала? Я НА ВЕРШИНЕ, БРЮС! И ты должен быть мне благодарен, что живешь не на улице и не жрешь из мусорных баков, а ночуешь в особняке, ешь Вагю на ужин, и сыр из лосиного молока, черт возьми!       Брюс ударил Эстер по лицу. Её губа мгновенно лопнула, и густая алая капля поползла по подбородку. Ошеломленная, Эстер лизнула рану, прижимая дрожащие пальцы к лицу.       — Да как ты смеешь…       Брюс подошел к Эстер, схватил ее за затылок, оттянул ей голову назад.       — Тебе лучше не приближаться ко мне, мама, — прошипел он ей прямо в лицо. — Если не хочешь, чтобы отец узнал о твоем «запасном» счете.       Брюс стоял под горячими струями душа. Вода смывала остатки сна, больно барабаня по плечам. Вытираясь полотенцем, он бросил короткий взгляд через приоткрытую дверь прачечной.       Там теперь стоял новый аппарат — компактный серебристый «Krämmer», раза в два меньше предыдущей машины. Ту самую злополучную «Miele» полиция и эксперты уже увезли. Отец вцепился в компанию-производителя, нанял лучших корпоративных юристов, и дело уверенно шло к многомиллионному выигрышу. Дом был непривычно тихим. С матерью Брюс этим утром не пересекался — Эстер наверняка уже укатила к своим светским подругам на ранний завтрак, старательно замазав разбитую губу плотным слоем тонального крема.       Небо над Бейкон Хиллз нависло низко — серое и плотное, как мокрая вата. Воздух казался липким, неподвижным и отдавал озоном; так бывает перед сильной грозой, которая всё копит силы и никак не может разродиться дождем. Все предвещало долгую, изнурительную изморось.       С самого порога Брюса не покидало ощущение чужого взгляда. Нарастающее покалывание в затылке и зудящий холодок между лопатками, словно кто-то методично водил по позвоночнику кубиком льда. Брюс резко обернулся, едва не свернув шею, но увидел только пустую подъездную дорожку, залитую гладким асфальтом, и застывшие лужайки соседей. Никого. Но желудок все равно стянуло в тугой, холодный узел.       Что, если кто-то знает?       Брюс схватился за перила и, пропустив одну ступеньку, замер, чуть не раздавив нечто юрко убегающее из тени — черная блестящая лента из чешуи мелькнула у самого носка кроссовка и молниеносно скрылась в гортензиях. Уж. Обычный уж. Брюс знал это головой, но по спине всё равно прокатилась волна тока. На таких вылизанных участках, где садовники заливают землю химикатами, змеи не водятся. От этого скользкого следа на бетоне Брюс почувствовал привкус желчи.       Когда он сел в серый седан, тишину салона взорвало кваканье. Громкое, утробное, оно доносилось, казалось, из-под самой приборной панели. Брюс перерыл всё: заглянул под сиденья, вывернул бардачок, проверил багажник — пусто. Но стоило ему открыть дверь и одной ногой ступить на асфальт, как звук усилился, став почти оглушительным.       Брюс опустился на корточки и заглянул под левое переднее колесо. В густой тени колесной арки сидела жаба. Она была неестественно крупной, угольно-черной, с выпуклыми золотистыми глазами. И она смотрела прямо на него, прямо с человеческим осуждением. Стоило ему шевельнуться, как тварь дернулась, прыгнув на газон. Она исчезла в короткой траве так быстро, словно растворилась в воздухе.       Дорога к школе превратилась в поездку сквозь серую изморось. В салоне тихо гудел климат-контроль, но Брюсу отчаянно не хватало кислорода. Он дополнительно опустил окно, облокотившись на него, и включил радио.       Из динамиков дорогой аудиосистемы негромко лился голос ведущего местной радиостанции. Диктор с нарочито скорбными, тягучими интонациями обсуждал главную трагедию Бейкон Хиллз — страшную гибель пятилетнего Томми Амброуза. В эфир то и дело выводили звонки горожан, которые рассыпались в соболезнованиях семье, охали и говорили, как сильно они потрясены.       Затем щелкнул очередной звонок. Голос нового слушателя был хриплым, надтреснутым и лишенным даже намека на сочувствие.       — Знаете, Боб, я понимаю, что сейчас положено скорбеть, — произнес незнакомец, и в его тоне сквозила одна злоба. — Но мне ни черта не жаль Эрнесто Амброуза. Ни капли. Этот человек выжил меня с моей же земли, обанкротил ферму моего отца и забрал участок за копейки, чтобы построить там свой элитный онкоцентр для богачей. И я готов поспорить на что угодно, он не заплатил с этой сделки ни цента налогов. Он пустил мою семью по миру. Отобрал наш дом, наше будущее... всё. Так что смерть его младшего сына — это меньшее, чем он мог отделаться. Может, это просто карма, Боб. Мир берет свое...       Растерянный ведущий поспешно оборвал звонок, начав сбивчиво извиняться перед слушателями за неуместный комментарий в прямом эфире, но Брюс только скрипнул зубами.       Внутри заворочалось раздражение. Очередной жалкий неудачник, который винит в собственной нищете тех, кто умеет делать бизнес.       Брюс потянулся к приборной панели, чтобы выключить это дерьмо к чертовой матери. Злость тяжелым комом подкатила к горлу, и нога рефлекторно вжала педаль газа. Тяжелый седан послушно рванул вперед, стрелка спидометра перевалила за девяносто миль в час. Пальцы Брюса легли на прохладное кольцо регулятора громкости. Он на долю секунды отвел взгляд от дороги.       Резкий удар в лобовое стекло на скорости девяносто миль в час заставил Брюса крутануть руль в сторону. Шины завизжали по асфальту, тяжелый «Седан» повело в сторону, и Брюс чудом удержал вышедшую из-под контроля машину на самом краю глубокого кювета. Он ударил по тормозам, ремень безопасности жестко врезался в ключицу. Машина замерла. Грудь Брюса тяжело и рвано вздымалась.       Брюс с ужасом смотрел на лобовое стекло. Оно пошло густой, белесой паутиной трещин. Удар на такой скорости буквально разорвал птицу на части. В центре вмятины расплывалось темно красное пятно с прилипшими перьями и желтоватой жижей. Из разорванного месива по стеклу медленно ползла густая струйка.       Охваченный паникой и брезгливым ужасом, Брюс нажал на рычажок дворников. Это было ошибкой. Резиновые щетки с протяжным скрипом проехались по стеклу, размазывая кровь, жир и ошметки плоти в широкий, абсолютно непрозрачный багровый веер.       Желудок Брюса скрутило судорогой. Он дернул ручку двери, едва успев вывалиться на обочину, и его вырвало. Спазм был резким, болезненным — желудок выворачивало наизнанку желчью и остатками утреннего эспрессо прямо на серый асфальт. Он стоял на четвереньках, тяжело дыша, пока во рту растекалась едкая кислота, а перед глазами все еще стояла эта растертая по стеклу багровая каша.       Когда спазмы наконец отступили, он вытер рот тыльной стороной ладони, стараясь не смотреть на размазанные по стеклу кишки. Он потратил битых двадцать минут, остервенело оттирая эту дрянь влажными салфетками из бардачка. Птичьи внутренности оказались вязкими; пропитанная спиртом ткань лишь разгоняла по стеклу мерзкую сальную пленку. Содержимое лопнувшего желудка птицы смешалось с кровью, и теперь от капота отвратительно несло сырым мясом, железом и кислой полупереваренной гнилью. Темно-красная жижа въедалась в стекло, словно клей.       Брюс стоял на школьной парковке у новенького, только вчера подаренного отцом автомобиля, стиснув челюсти. Психотерапевты наверняка назвали бы это посттравматическим синдромом. Сказали бы, что его психика проецирует скрытое чувство вины за смерть брата, заставляя видеть дурные знаки там, где их нет.       Но Брюс посмотрел на свои руки с ободранными костяшками, потом на розоватые разводы на лобовом стекле. Зуд между лопатками никуда не исчез. Взгляд в затылок стал только тяжелее, и теперь Брюс был абсолютно уверен: это не психология и не совпадение. Кто-то или что-то наблюдало за ним прямо сейчас.       Брюс волновался. Казалось, каждый оборачивался на него и прикрывал рот ладонью, чтобы Амброуз не разобрал ни одну из сплетен.       — Все, как репетировал, — выдохнул Брюс. — Ты сейчас отлипнешь от своей тачки и понесешь свою задницу на уроки. Никто не должен усомниться в твоей невиновности.       Брюс толкнул тяжелые, исцарапанные стеклянные двери школы Бейкон Хиллз. В нос тут же ударил застарелый запах мокрых кроссовок и подросткового пота — фирменный аромат муниципальной дыры. Отец заставлял его ходить в этот рассадник плесени из каких-то своих извращенных воспитательных принципов, держа перевод в элитную закрытую школу как морковку на палке. Каждое утро Брюс до скрежета зубов ненавидел эти обшарпанные стены и вытертый линолеум, но сегодня эта ненависть пульсировала в висках раскаленным свинцом.       Обычно коридор гудел, как потревоженный улей, но стоило Брюсу шагнуть внутрь, как голоса сговорчиво заглохли.       Толпа расступилась, образуя вокруг Брюса проход. Брюс шагал к своему шкафчику, как вдруг выхватывал из тишины обрывки фраз. Сплетни в Бейкон Хиллз всегда были главной валютой, но сегодня они приобрели новую форму.       — ...это он, господи, смотри... — зашипел кто-то слева.       Брюс скосил глаза. Девушки, стоящие у расписания, синхронно прикрыли свои рты ладонями — словно боялись, что Амброуз прочитает все сплетни по их губам.       — Бедняга, на нем лица нет, — прошептала одна из них сквозь ногти с облупившимся красным лаком.       — Ага, трагедия, — тут же горячо зашептала вторая, прижимая ладонь к губам, чтобы скрыть завистливую ухмылку. — Подумать только, теперь в семье Амброузов остался только один наследник. Все эти отцовские миллионы...       — ...считай, выиграл в лотерею, как ни крути... — глухо отозвался кто-то из парней у фонтанчика с водой, тут же стыдливо отворачиваясь к стене.       Эти ничтожества давились фальшивой жалостью, мысленно пересчитывая нули на его будущем счету. Пальцы Брюса сами собой сжались в кулаки, больно растревожив заживающие ссадины на костяшках. На одну короткую, сладкую секунду ему до кровавой пелены захотелось вцепиться в чье-нибудь горло и вбивать это сочувствующее лицо в холодную сталь шкафчика до тех пор, пока лицемерный шепот не сменится испуганным визгом.       Вместо этого он сделал медленный, контролируемый вдох, загоняя ярость глубоко под ребра. Он остановился у своего шкафчика и методично прокрутил диск замка. Три вправо, два влево, один вправо. Металлическая дверца щелкнула.       — Эй. Брюс.       Он обернулся. В паре шагов стоял Лиам Данбар. Он переминался с ноги на ногу, теребя лямку своего рюкзака, и выглядел так, будто сам не спал трое суток. От него слабо пахло дешевым дезодорантом, смешавшимся с его потом.       — Привет, Лиам, — Брюс выдавил слабую, изломанную улыбку. Уголки его губ дрогнули и тут же опустились.       — Слушай... я даже не знаю, как это сказать, — Лиам подошел ближе, его голос звучал глухо. — Мы все видели новости. Это просто... черт, чувак. Мне так жаль.       — Спасибо. Я ценю, что ты подошел, — Брюс опустил голову, пряча глаза, и бесцельно подвигал учебник по химии на нижней полке.       Лиам нерешительно дернул рукой, собираясь похлопать его по плечу, но замер на полпути. Его взгляд прикипел к кистям Брюса. На костяшках белела содранная кожа, а вокруг темных, подсохших корочек воспалились глубокие, рваные царапины.       — Это... тогда случилось? — Лиам кивнул на его руки. — В новостях говорили, ты пытался выломать дверцу машинки.       Брюс медленно, словно каждое движение отдавалось тупой болью, спрятал ладони в карман толстовки.       — Да. Люк заклинило намертво, — он сглотнул. Кадык дернулся. — Я дергал за ручку. Пытался разбить стекло. Думал, если нажать еще сильнее, замок сдастся. Но... — Брюс осекся.       Он уставился на вытертый линолеум и заставил себя вспомнить. Прошлое Рождество. Пятилетний Томми, путаясь в дурацкой фланелевой пижаме, бежит к елке. Он до визга радуется дешевому пластиковому трансформеру, который мать купила на заправке, просто чтобы отвязались. А потом Эрнесто вырвал игрушку из его рук, ледяным тоном процедив, что наследник Амброузов не играет с мусором.       Нет, не подходит.       Точно, тот вечер полгода назад, когда отец в очередной раз ударил Брюса. Тяжелый, хлесткий удар тыльной стороной ладони; массивный золотой перстень Эрнесто рассек кожу на скуле. Брюс стоял над ванной, вцепившись руками в края, и сплевывал вязкую кровь, когда дверь робко приоткрылась. Пятилетний Томми, путаясь в дурацкой фланелевой пижаме, подошел к нему на цыпочках. В своей крошечной руке он сжимал помятый детский пластырь с Человеком-пауком. Томми смотрел на разбитое лицо брата с таким отчаянием и испугом, неуклюже пытаясь прилепить этот дурацкий кусок липкой ленты поверх кровоточащей раны.       Брюс ухватился за воспоминание, как за спусковой крючок, и потянул. В груди что-то послушно сжалось, и горячая, тяжелая слеза скатилась по щеке, оставляя влажную дорожку.       — Я видел его там, Лиам, — голос Брюса дрогнул, ломаясь на полуслове. — Он смотрел на меня через стекло, а я... я ничего не мог сделать. Я просто стоял и смотрел, как мой брат...       Лиам шагнул вперед и крепко обхватил его за плечи.       — Эй, эй, остановись, — быстро проговорил Лиам, его собственные глаза подозрительно заблестели. — Не смей так говорить. Слышишь? Ты руки в кровь стер, пытаясь его вытащить. Любой другой на твоем месте просто обосрался бы и сбежал.       Брюс закрыл глаза, тяжело прислонившись затылком к холодному металлу шкафчика.       — Это не помогло, — прошептал он. — В этом нет никакого смысла, раз его больше нет.       — Это не твоя вина, Брюс. Это чертова случайность. Сбой техники. — Лиам отстранился, заглядывая ему прямо в глаза с упрямой серьезностью. — Никто не винит тебя. Никто из наших одноклассников. А если какой-нибудь ублюдок в этой школе хоть слово пискнет, он будет харкать зубами. Я тебе обещаю.       Брюс коротко, благодарно кивнул. Он шмыгнул носом и вытер щеку рукавом толстовки. Светловолосый Лиам обладал некой репутацией, которая убедила Брюса — он обязательно так и поступит.       — Спасибо, Лиам. Правда. Мне просто... мне пора на биологию.       — Да, конечно. Иди, — Лиам отступил на шаг. — Если что-то понадобится... конспекты там, или просто посидеть помолчать — я на связи.       — Обязательно.       Брюс закрыл дверцу шкафчика и двинулся прямо по коридору. Спиной он чувствовал сочувствующий взгляд Данбара. Дышать стало легче. Слова Лиама — «чертова случайность», «сбой техники» — звучали в голове очень правильно.       Мистер Говард Гаррисон — высокий, сутулый мужчина с глубокими темными мешками под глазами, который по совместительству был их классным руководителем, — стоял у доски. Он не спешил раздавать металлические лотки. Он тяжело оперся костяшками пальцев о край стола и обвел притихший класс усталым взглядом.       — Прежде чем мы начнем, — его голос звучал тише обычного. — Администрация школы и департамент шерифа просили сделать объявление. С сегодняшнего дня в Бейкон-Хиллз вводится жесткий комендантский час. Восемь вечера.       По классу прокатился недовольный ропот, но мистер Гаррисон резко поднял ладонь, прерывая его.       — Это не обсуждается. И это не шутка для тех, кто планировал улизнуть на вечеринку. Вы все читаете новости. Вы знаете, что нашли Робин МакКензи и Джейсона Моррисона, убитыми. Они были вашими ровесниками. — Гаррисон сделал паузу, позволяя именам мертвых подростков повиснуть в воздухе тяжелым грузом. — Никаких одиночных прогулок. После восьми все сидят по домам. А теперь... откройте учебники на странице сорок два. Сегодня у нас препарирование. Дежурные, раздайте материал.       Переход от убитых школьников к мертвым земноводным получился довольно будничным. Перед Брюсом со стуком приземлился алюминиевый лоток. В центре, приколотая булавками к парафиновому дну, лежала жаба. Вымоченная в консервантах, она была жесткой, как кусок старой подошвы, и выбеленной до мертвенно-желтого цвета. Кожа съежилась, а мутные, запавшие глаза превратились в сухие серые бусины.       По классу прокатились нервные смешки, кто-то брезгливо зажимал нос. Брюс взял скальпель, приставил лезвие к жесткому горлу земноводного и сделал длинный, уверенный надрез до самой промежности. Жабья кожа мягко разошлась, словно масло.       В это мгновение перед глазами вспыхнула утренняя картинка. Тень под колесной аркой «седана» и та, другая жаба. Живая. Иссиня-черная, блестящая, с выпуклыми золотистыми глазами, которые смотрели на него слишком осмысленно, чтобы быть просто животным. Брюс моргнул, отгоняя наваждение, и раздвинул края разреза пинцетом, обнажая спрессованные, бурые внутренности.       — Основная цель сегодняшнего занятия — кровеносная система, — монотонно вещал учитель, пока в классе раздавалось тихое шуршание перчаток и лязг инструментов. — Сердце амфибий устроено иначе, чем наше. Оно трехкамерное. Два предсердия и один желудочек.       Гаррисон медленно шел между рядами, заложив руки за спину. Его подошвы тихо скрипели по линолеуму. Он заглядывал через плечи учеников, изредка останавливаясь, чтобы молча указать концом ручки на неправильный надрез.       — Но самая интересная деталь не в камерах, — голос Гаррисона зазвучал совсем рядом. Он остановился в проходе у парты Брюса. — Сердце жабы обладает собственной, независимой электрической системой. Узлом автоматии. Знаете, что это значит? Это значит, что оно не знает, когда умирает хозяин.       Брюс как раз раздвигал ребра жабы лезвием скальпеля, когда длинный палец учителя с пожелтевшим ногтем опустился на самый край его лотка.       — Вы можете разрушить жабе мозг. Вы можете вырезать из нее сердце и положить вот сюда, на стол. И оно продолжит биться. Само по себе, — произнес Гаррисон.       Кто-то на заднем ряду с звоном уронил пинцет, но Гаррисон даже не повернул головы. В классе повисла вязкая тишина, сквозь которую пробивалось только гудение люминесцентных ламп. Брюс замер. Его пальцы намертво стиснули ребристую ручку скальпеля.       — Часами, — Гаррисон выпрямился и медленно убрал руки в карманы брюк. — Мозг мертв, тело вскрыто, все давно кончено, а этот маленький мышечный комок всё ещё продолжает упрямо сокращаться, цепляясь за жизнь.       Брюс смотрел на крошечный бурый комок в распоротой грудине. Во рту пересохло. Комок дрогнул. Едва заметно, всего на миллиметр. Брюс перестал дышать. Серая, пропитанная формалином мышца дернулась снова.       Ту-дух.       Мертвое сердце жабы забилось прямо у него на глазах, набирая ритм, словно питаясь его собственным страхом. Брюс занес скальпель в руке и вонзил его прямо в пульсирующий комок, затем еще раз, и еще. Лезвие со скрежетом ударяло дно алюминиевого лотка.       Он кромсал жабу, превращая ее в кашу, пытаясь заставить ее сердце остановиться.       — Мистер Амброуз, — сухой, спокойный голос Гаррисона прозвучал прямо над ухом.       Брюс замер. Тяжело дыша, он поднял взгляд. Весь класс в абсолютной тишине смотрел на него.