Список литературы на лето

13 глава. Слепые Плюшевые Медведи

      После того как Брюса Амброуза нашли в лесу в виде выпотрошенного манекена, благопристойность слетела с города, как сухая чешуя. Теперь Бейкон Хиллз провонял потом запуганных людей, которые всю ночь таращатся в окно, сжимая в руках бейсбольные биты и охотничьи ружья, чтобы защититься от маньяка.       Страх — штука кислая и едкая, как электролит из пробитого аккумулятора. Людям невыносимо бояться неизвестности, им нужно имя. Им нужен кто-то, кого можно ткнуть пальцем в грудь и сказать: «Это из-за тебя я не сплю!» И имя Терезы Лавлесс резво поползло по городу, как плесень по сырому подвалу. Шепотки в очередях в супермаркетах, шепотки на заправках: «новая училка», «странная девка», «она была там, в лесу, когда младшего Амброуза потрошили». Коллективный разум города, это тупое и безжалостное стадо, уже вынесло приговор. Им не нужны были баллистические экспертизы или отпечатки пальцев; им нужно было принести кого-то в жертву, чтобы боги их маленького уютного ада наконец-то заткнулись.       На шерифа Стилински давили разъяренные мамаши, адвокаты семьи Амброуз, сам мэр, чья задница пригорала от перспективы массовой истерии. Все требовали наручников. Никого не волновало, что у шерифа на руках были только семь пустых гильз и девчонка в коме. В глазах города её молчание было признанием.       Под окнами полицейского участка и у главного входа в городскую больницу выросли стихийные мемориалы, которые выглядели не как дань памяти, а как неопрятные кучи мусора, принесенные в жертву какому-то злопамятному богу. Это были горы из увядших хризантем, обставленные лампадками, десятками плюшевых медведей и зайцев с оторванными глазами-пуговицами, чья шерсть намокла от мелкого дождя и теперь напоминала свалявшуюся шкуру дохлых кошек.       На шее одного из таких зайцев, чьи длинные уши валялись в лужах, висел кусок упаковочного картона. На нем жирным черным маркером было выведено:       «КТО СЛЕДУЮЩИЙ?»       Люди больше не хотели соболезновать Амброузам — они хотели защиты, и единственный способ почувствовать её заключался в том, чтобы найти виноватого и растерзать его на части.       Миссис Гейбл, которая обычно пекла лучшие в округе яблочные пироги и всегда пахла корицей, теперь стояла в первом ряду пикета у больничных ворот. Её лицо, круглое и добродушное в мирное время, теперь напоминало перетянутый кожаный мяч. Она сжимала в руках плакат, прибитый к неровной штакетине: «ВЕРНИТЕ НАМ НАШУ БЕЗОПАСНОСТЬ. АРЕСТУЙТЕ ЛАВЛЕСС». Из-под её вязаной шапочки выбились потные седые пряди, а глаза лихорадочно блестели — так блестят глаза у тех, кто нашел легальный способ ненавидеть. Шериф Стилински чувствовал этот пресс каждым позвонком. Утром он обнаружил на лобовом стекле своего патрульного «Шевроле» фотографию Брюса Амброуза. Это был снимок из школьного альбома: Брюс самодовольно улыбался улыбкой богатого наследника, еще не зная, что умрет молодым.       Фото приклеили широкими полосами серого армированного скотча — прямо напротив водительского места. Поверх лица Брюса кто-то нацарапал ключом одно-единственное слово:       «КОГДА?»       Стайлз чувствовал это безумие кожей. Он не выходил из городской больницы четвертые сутки. Его излюбленное место ночлега — прямо под гудящей люминесцентной лампой, которая ввинчивалась в виски постоянным электрическим зудом. Возле палаты Терезы дежурил офицер Миллер — парень с лицом, похожим на круглый дырявый блин. Миллер сидел на складном стуле, то и дело листая в телефоне голозадых молодух в Инстаграм и лишь изредка с подозрением поглядывая на коридор.       Он то и дело потирал лицо ладонями, пытаясь стереть с себя одурь ночного бдения, и пристально поглядывал на Стайлза, будто его тоже подозревали.       «Почему мы все здесь из-за какой-то девки?» — ясно читалось во взгляде офицера.       Стайлз неотрывно смотрел на Миллера, хмуря брови.       «Охраняет ли он Терезу от обезумевших горожан или сторожит её, чтобы она не сбежала?»       Стайлз стал частью больничного интерьера, чем-то вроде шаткого пластикового кресла или неисправного автомата с шоколадками в конце коридора. Воздух там был пропитан хлоркой и медикаментами.       К Стайлзу вернулись старые вредные привычки. Кожа вокруг ногтей была ободрана до розового мяса. Синие колпачки ручек «Бик» превратились в деформированные жеваные куски. Стайлз гонял их во рту на автомате, словно жевал копеечный бубльгум, но нёбо было изрезано в лоскуты, язык то и дело натыкался на вспухшие раны. Жеваный пластик стал частью этого долгого ожидания, впитывая в себя соль и сладость крови, которая заполнила рот.       Это началось задолго до того, как Клаудия Стилински начала забывать, как пользоваться вилкой, и задолго до того, как её мозг полностью превратился в миску с переваренной овсянкой.       Патрик Гейбл был на два года старше — толстый и потный, с тяжелым взглядом. Сейчас Патрик жил где-то во Флориде, отрастил брюшко и владел сетью секонд-хендов «Удачная находка», сбывая туристам поношенные шорты и чужое тряпье, но в семь лет для Стайлза он был воплощением первобытного ужаса.       Патрик зажал его за школьным спортзалом, там, где бетонные плиты поросли лишайником, а из сточной канавы несло прокисшим молоком.       — Эй, Стилински, — выдохнул Патрик, и от него несло острым «Читос» и не постиранным бельем. — Слыхал, твоя мамаша совсем двинулась? Скоро она забудет, для чего в ванной полотенца.       Стайлз не ответил. Он чувствовал, как внутри него начинает раскручиваться пружина — та самая, что заставляет слова вылетать изо рта быстрее, чем мозг успевает их отфильтровать. Он хотел сказать что-то едкое, что-то, что ударило бы Патрика больнее, чем кулак, но слова застряли в горле.       Патрик не любил, когда его игнорировали. Удар был коротким и пришелся Стайлзу точно в левую скулу. В голове что-то лопнуло, рассыпавшись миллионом белых искр, а мир на секунду накренился под углом в сорок пять градусов. Стайлз упал на колени, обдирая кожу ладоней об острый щебень.       Боли почти не было — её вытеснил липкий и противный стыд.       Когда через час отец вез его в мемориальную больницу, Стайлз уже чувствовал, как под глазом наливается тяжелая, пульсирующая слива. Коридоры больницы пахли мочой и дешевым освежителем воздуха с запахом лимона.       Клаудия сидела на койке, бледная и тонкая, как лист папиросной бумаги. Её глаза, когда-то ясные, теперь казались затянутыми мутной пленкой забытья. Она увидела его лицо раньше, чем Стайлз успел втянуть голову в плечи.       — О боже, Стайлз… Что случилось? — Её голос был дребезжащий, как сломанный колокольчик.       Шериф замер в дверях, ожидая ответа. Стайлз чувствовал на себе его понимающий взгляд. Он мог рассказать правду. Мог сказать, что Патрик Гейбл — сын той самой суки миссис Гейбл, которая приносит ей яблочные пироги — избил его просто потому, что мог. Но глядя в измученное лицо матери, он понял: если он добавит к ее боли еще и свою, она просто тут же исчезнет.       — Я упал с лестницы, мам, — Стайлз выдавил улыбку, которая вышла кривой и болезненной из-за разбитой губы. — Ты же знаешь, я часто забываю завязать шнурки. Наверное, я побил мировой рекорд по неуклюжести!       Он опустил взгляд и закусил щеку. Сейчас на нем были серые лоферы.       В этот момент его рука сама собой потянулась к лицу. Он приставил большой палец к губам и с ожесточением вгрызся в лопнувший край ногтя.       Это было похоже на щелчок.       Каждый раз, когда зубы врезались в заусенец, а во рту появлялся знакомый привкус меди — это успокаивало. С годами стало неважно, что шло в ход — пальцы или подручные материалы. Больше всего ему полюбились колпачки и ручки. Когда они подружились со Скоттом, эта дурная привычка чудом исчезла. Тогда Стайлз списал это на переходный возраст.       Однако, даже сейчас, спустя годы, стоя в похожем больничном коридоре и глядя на Терезу Лавлесс, он чувствовал, как Патрик Гейбл снова стоит у него за спиной. Город снаружи требовал ответов, требовал крови, требовал, чтобы Стайлз дал отпор.       В этом был занятный ритм, позволяющий не сойти с ума от стадного гула ЭКГ приборов.       Тереза лежала там — бледная, неподвижная, похожая на бабочку под стеклом. Мониторы рисовали идеальный ритм её сердца. Стилински понимал это головой, разогнанной кофеином и бессонницей, — Тереза больше не была «новой знакомой». Она превратилась в центральный узел паутины, которую он плел четыре дня.       — Какого черта ты там забыла, Тереза? — прошептал он.       Ночью в лесу не ищут приключений. Там либо ставят капканы, либо сами в них попадают.       Стайлз читал полицейский отчет. Семь патронов. Семь плевков раскаленного свинца в лесную черную хмарь.       Стайлз закрыл глаза, и в тишине больничного коридора ему почудился запах серы и сгоревшего пороха — едкий, забивающий легкие. Он видел это так отчетливо, словно сам сжимал рукоятку «Глока»: тяжелая отдача, бьющая в запястье, короткие вспышки, вырывающие из темноты куски коры и клочья тумана. И палец, судорожно вжимающий спуск в сталь, пока боек не начал вхолостую колотить по пустоте — клик, клик, клик.       Пули, способные превратить в решето медведя, но Брюс Амброуз всё равно закончил там, в прелой листве. Что пошло не так?       — Ну же, — прошептал он, чувствуя на губах липкий вкус собственной крови. — Просыпайся, Тереза. Очнись и скажи мне, что я не зря здесь торчу.       Люди в городе уже построили эшафот из слухов и сплетен. Они хотели видеть Терезу за решеткой, потому что только в клетке монстр кажется ручным. Но Стайлз, вспоминая её тонкие пальцы, лежащие поверх белой простыни, думал о другом.       Если она стреляла целых семь раз и промахнулась — во что именно она целилась?       Неотрывно пялясь на фотки в купальнике одной из молоденьких девочек, Миллер, лениво зевая, открыл пакет с чипсами. Запах паприки мгновенно заполнил пространство, смешиваясь с приторным духом смерти. Стайлз продолжал жевать ноготь, глядя на Терезу. Ожидание стало его кожей. Он будет сидеть здесь до тех пор, пока она не проснется, или пока люди не придут сюда с факелами. И в глубине души он не был уверен, что из этого случится первым.       — Знаешь, — подал голос Миллер, не отрываясь от экрана телефона, — мой старик говорит, что её надо было сразу в участок везти. Под капельницей или нет. Народ звереет, парень. Скоро им будет плевать на ордера.       Стайлз повернулся к Миллеру, и в его глазах, красных от недосыпа и усталости, было столько же тепла, сколько в оцинкованном ведре.       — Закрой свой рот, Билли.       Миллер вскинулся, пытаясь вернуть себе облик представителя власти.       — Эй, полегче, парень...       — Я скажу отцу, — перебил Стайлз, подаваясь вперед, — что пока город требует крови, а свидетель умирает, ты уже битый час пялишься на фотки несовершеннолетних девчонок из моей школы. Уверен, шерифу будет чертовски интересно вскрыть кэш твоего телефона и посмотреть, на что именно у тебя встает в свободное от службы время. Еще неизвестно, кто из вас быстрее окажется в камере — она или ты, когда “твой старик” вышвырнет тебя из органов с волчьим билетом. Так что сиди тихо, жри свою паприку и не отсвечивай.       Офицер сглотнул, его лицо пошло красными пятнами. Он молча уткнулся в телефон, переключаясь на какое-то видео с готовкой на Ютуб, а пакет с чипсами осторожно отложил в сторону.       Стайлз опять сунул в рот зазубренный край ручки, едва не раскусывая стержень синей пасты. Он ждал. Он ждал того самого момента, когда веки Терезы дрогнут. Первые секунды после пробуждения — единственное время, когда реальность еще не успевает обрасти удобной ложью.       В голове Стайлза всплывал образ Брюса Амброуза. Челюсть сломана, сердце вытянуто через глотку. Чудовищно. И Тереза — единственная, кто вышла из того леса в сознании, прежде чем упасть в этот летаргический сон.       Так ли ты невиновна, как тогда клялась? — этот вопрос пульсировал в его висках в такт красному графику на мониторе ЭКГ.       За стеклом, в своей палате, Тереза оставалась неподвижной. Но Стайлзу показалось, что тень от её ресниц на бледных щеках едва заметно дрогнула. Как будто она слышала каждую его мысль. Как будто она уже проснулась и просто ждала, когда он отвернется, чтобы открыть глаза.       Взгляд Стайлза был прикован к руке Терезы, лежащей поверх одеяла. Из нее торчала трубка капельницы.       Она проснется, и я хочу увидеть её глаза. — думал Стайлз. — Потому что в тот момент, когда реальность вернется к ней, она не сможет лгать. И тогда мы узнаем, кто она на самом деле: свидетель... или соучастник.       Стайлз не смог больше играть в гляделки с Миллером и достал из рюкзака ноутбук. Ему необходимо перечитать всю информацию по этому делу. В сто десятый раз. Может он что-то упускает?       — Давление в норме, оксигенация восемьдесят восемь, ритм чистый. Состояние стабильно.       Голос Мелиссы звучал устало, как бывает у людей, отработавших две смены подряд. Она и Скотт стояли возле палаты “104”, где без сознания лежала Тереза. Миллер на тот момент вышел в туалет.       Мелисса обернулась на окно палаты Лавлесс, прислонившись плечом к холодной стене.       Одетая в больничную рубашку синего цвета, Тереза лежала на спине, не замечая множественных трубок, торчащих из ее руки и носа.       Под глазами миссис Макколл залегли чернильные тени, а лоб собрался в тугую гармошку морщин. Женщина медленно облизала потрескавшиеся губы. С тех пор, как Скотт оказался оборотнем, а этот город превратился в перекресток для сверхъестественного, жизнь Мелиссы из просто тяжелой стала почти невыносимой.       Темные кудрявые волосы, наспех стянутые в низкий хвост, из-за статики липли к синтетической медицинской робе лилового цвета.       — Тогда почему она не приходит в себя? — Скотт сделал шаг вперед. Он слышал, как неровно бьется сердце матери. — Прошло уже четыре дня.       — Я... я не знаю, Скотт, — Мелисса посмотрела на сына. В её взгляде читалось бессилие. — Если так продолжится, она упадет в кому. И тогда останется только ждать.       Скотт тяжело выдохнул и обернулся. В приемной, сгорбившись на неудобном пластиковом стуле, сидел Стайлз. Холодный свет от экрана его ноутбука выхватывал из полумрака острые скулы и лихорадочный блеск в глазах. Парень выглядел так, будто сам был в шаге от госпитализации.       Шериф Стилински всё-таки поделился с ними материалами: Брюса Амброуза привезли в местное отделение морга. Теперь он лежал в соседних секциях с Робин и Джейсоном. Родители этих двоих так и не переступили порог прозекторской. Официально полиция ссылалась на запрет до завершения экспертиз, но сам Стайлз находил этому весьма циничное объяснение — хозяевам идеально подстриженного газона проще было делать вид, что это просто затянувшаяся бумажная волокита.       Стайлз щурился, пытаясь преодолеть волны судмедэкспертного бреда, в котором барахтался, как ребенок, не умеющий плавать. Но суть была чудовищной. У всех троих, включая Брюса, был один и тот же почерк смерти: сломанная челюсть, распухшее от массивного кровоизлияния горло и отсутствие сердца. Его вырвали через глотку и вытащили через рот.       Стайлз замер, уставившись в экран, затем с явным раздражением захлопнул крышку ноутбука. Он поднялся и подошел к озабоченным Макколлам.       — Нам нужно знать, что тогда произошло, — твердо сказал Стайлз, глядя на друга. — Скотт, тебе это не понравится.       — Что еще?       — Ты должен разбудить её, — отрезал парень.       Мелисса, закусив губу, замотала головой. В ее глазах плескался страх — тот самый, который она всегда пыталась спрятать за медицинскими протоколами.       Скотт сцепил челюсти. В животе неприятно стянуло; он уже и сам понял, что другого выхода нет.       — Ты обязан разбудить её и посмотреть, что произошло там, в лесу, — настаивал Стайлз. — И еще... возможно ли присоединиться к этому как третье лицо?       Брови Скотта поползли вверх.       — Ты серьезно? Я никогда не... — он запнулся, подбирая слова. — Думаю, это может быть охренеть как опасно.       — Нам нужно спросить того, кто знает, как это работает, — не унимался Стайлз, отмахнувшись от его сомнений. — Нужно спросить Дерека.       — Или Питера, — мрачно отозвался Скотт.       Стайлз закатил глаза так сильно, что на мгновение стали видны только белки.       — Ну конечно. Давай позвоним нашему любимому маньяку-социопату. Великолепная идея. Просто десять из десяти!