Список литературы на лето

15 глава. Мертвые Сойки не Поют

      Папа по ночам подолгу шептался на кухне с участковым врачом, прятал ножи на верхние полки и делал вид, что всё нормально, даже когда Элеонора часами стояла у окна, не мигая глядя в одну точку. Дом Лавлессов превратился в бомбу с часовым механизмом. Тереза изо всех сил старалась не отсвечивать. На заднем дворе, среди цветочных кустов, было безопасно, а старая кукла не задавала вопросов.       В то утро папа уехал на пересменку рано. На кухне хлопнула дверь, завыл и затих стартер патрульного «форда». Тереза подождала, пока солнце не зальет крыльцо, и вышла на траву. Время тянулось медленно, солнце припекало, и когда голубое платье куклы окончательно испачкалось в глине, девочка решила сбегать в дом за сменной одеждой.       Девочка взлетела по лестнице и рванула ручку двери своей комнаты. Прямо на пороге она наткнулась на стену из звука.       Элеонора металась между шкафом и комодом. Тяжелые дубовые ящики валялись на полу, один раскололся пополам. Мать швыряла на ковер пододеяльники, колготки, разорванные папки с детскими рисунками. Она хватала вещи горстями и бормотала под нос так быстро, что на губах вскипала белая слюна:       — Бардак… сплошной бардак! В комнате, где живет девочка, это недопустимо! Недопустимо!       Мать и раньше срывалась из-за уборки, но сейчас ее глаза — огромные, сухие, с воспаленными красными прожилками — заставили желудок Терезы сжаться в ледяной комок.       Элеонора резко опустилась на колени и полезла под кровать. Секунду спустя она вытащила оттуда черную картонную коробку.       — А это еще что? — голос матери мгновенно упал до шепота. Ласкового, вкрадчивого, от которого по коже Терезы побежали ледяные мурашки. — Это коробка от моих итальянских босоножек. Я искала её две недели. Ты воруешь мои вещи, Тереза?       Мать открыла коробку.       Комнату мгновенно забило тяжелым, тошнотворным смрадом гниющего на жаре мяса. Запах был таким густым, что его можно было потрогать. У Терезы перехватило дыхание, к горлу подкатил кислый спазм. Она рефлекторно зажала нос ладонью и отшатнулась в коридор. Внутри коробки, на пожелтевшей передовице «Ньюс Трибьюн», лежала дохлая сойка. Ее когда-то яркие синие перья свалялись в мокрый серый ком. Из разорванного бока торчала острая кость сломанного крыла. В пустой глазнице и развороченном брюхе копошились десятки жирных белых червей. В тишине комнаты отчетливо слышался их влажный шорох.       Элеонора даже не поморщилась. Ее лицо застыло, как гипсовая маска.       — Что это такое? — она медленно подняла пустые, стеклянные глаза на дочь. — Это ты с ней сделала?       — Нет! Мамочка, нет, я не трогала! — Тереза замотала головой, и из её глаз хлынули слезы.       Элеонора плавно, словно на шарнирах, поднялась на ноги. Удерживая коробку одной рукой, она шагнула вперед и наклонила картонку прямо к лицу девочки. Один из червей сорвался с края и глухо шмякнулся на ковер.       — Врать — это подло, Тереза.       Пальцы матери стальной хваткой сомкнулись на детском запястье. Ногти впились в кожу. Тереза закричала, дернулась назад, упираясь пятками. Старая шерстяная дорожка сгребалась под кроссовками в гармошку, но Элеонора рванула дочь за собой с такой силой, что девочка едва не вывихнула плечо. В темном коридоре Тереза успела свободной рукой вцепиться в перила лестницы, сдирая ногти:       — Мама, пусти! Пожалуйста, это не я!       Хлесткий, тяжелый удар наотмашь оборвал крик. Тереза влетела головой в стену. Мир на секунду погас от острой вспышки боли в виске, а во рту сразу стало горячо и солоно.       Пока девочка, захлебываясь слезами, пыталась сделать хотя бы один вдох, Элеонора схватила ее за шиворот футболки и поволокла по половицам в самый тупик коридора. Мать рванула крашеную дверь, пинком толкнула дочь вниз и навалилась на дверь всем телом.             Тереза покатилась по ступеням, обдирая локти, и упала на холодный бетон.       — Посиди там и подумай над своим поведением, — донеслось сверху.       Дверь захлопнулась. Замок провернули дважды. Ключ звякнул в скважине, и шаги матери затихли.       На какой-то миг стало тихо, но затем, наверху, прямо над головой Терезы, отчетливо скрипнули половицы кухонной зоны. Затем послышалось мягкое, шаркающее скольжение войлочных тапочек по линолеуму. Сквозь вентиляционные щели в потолке до сырого подвала долетел густой, копченый запах жарящегося на сковороде бекона. Мама продолжала готовить завтрак. Будто ничего не случилось.       — Мама! Открой, пожалуйста! — крикнула Тереза. Из ее лопнувшей губы кровь сочилась по подбородку вниз. — Тут крысы! Мне страшно! Я больше так не буду, открой!       — Тебе полезно, Тереза, — ровный голос матери просочился сквозь потолочные доски. Это был спокойный, размеренный тон злой учительницы, уставшей от непослушного класса. — Сегодня ты без завтрака. Подумай.       Тереза замолчала. Она отползла назад, пока не уперлась лопатками в угол сырых бетонных стен, и опустилась на пол, подтянув коленки к груди. Вокруг сжималась душная подвальная тьма. В голове не было никаких мыслей — только дикое непонимание.       Зачем мама так поступила?       Тереза же никогда не видела эту коробку. Она понятия не имела, как та оказалась под ее кроватью.       Раньше Элеонора Лавлесс была обычной мамой, которая по субботам пекла черничный пирог и заплетала Терезе косички. Но к весне её словно подменили. Мама превратилась в оголенный провод. Накануне вечером она могла сидеть на краю кровати Терезы, гладить её по волосам и со слезами на глазах шептать, что Тереза — её единственная радость, ангел и весь смысл её жизни. Мама целовала её пальцы, обещала купить самое красивое платье в Бейкон Хиллз и никогда, никогда не оставлять одну.       А на следующее утро Тереза просыпалась от того, что мама с грохотом швыряла на пол её игрушки. Лицо у Элеоноры становилось серым, перекошенным, губы сохли. Она кричала, что Тереза — неблагодарное, эгоистичное отродие, которое нарочно выматывает ей кишки, что она проклинает тот день, когда решила завести ребенка, и что все вокруг только и ждут, когда она сдохнет.       Тереза забивалась под одеяло и ждала, когда этот шторм утихнет. Но шторм не утихал. Он просто менял направление. Через час мама могла на коленях ползать у кровати, умоляя о прощении, суя Терезе в руки шоколадки и захлебываясь рыданиями. От этих резких перепадов, от этой бешеной карусели любви и ненависти восьмилетнюю Терезу тошнило. Она научилась ходить по дому на цыпочках, выучила каждый скрип половиц и по звуку шагов определяла, кто сегодня вышел из спальни — добрая мама или монстр.       Потом в доме появились таблетки.       В ванной, за раздвижным зеркалом, где раньше стояли только папина пена для бритья и дезодорант, выросла целая батарея пузатых пластиковых баночек. Как только родители уезжали, Тереза пододвигала к раковине тяжелый стул, залезала на него и открывала заветный шкафчик. Баночки были импортными, с белыми наклейками, исписанными мелким шрифтом. Тереза еще плохо читала сложные слова, но по буквам складывала названия на этикетках: «Аминазин», «Галоперидол», «Прозак» и круглые плоские пачки «Лития карбоната». Некоторые баночки были пустыми, от других пахло химической свежестью и мелом.       Мама пила их горстями. Иногда она забывала закрывать крышки, и таблетки кочевали по всему дому.       В тот вторник папа уехал на дежурство в участок, а мама закрылась в спальне и не выходила со вчерашнего дня. Тереза пришла на кухню, чтобы налить себе молока, и прямо у холодильника, на желтом линолеуме, увидела рассыпанные таблетки. Они были маленькими, круглыми и нежно-розовыми. Похожими на кондитерскую посыпку для тортов.       Тереза присела на корточки. Одна штучка закатилась под плинтус. Девочка подняла её, повертела в пальцах. На розовой оболочке не было никаких значков. Тереза осторожно прижала ее к кончику языка. Таблетка оказалась сладкой. Настоящая конфетка.       Тереза не раздумывала. Она сунула розовый кругляш в рот и сглотнула всухомятку. Сладкая глазурь мгновенно растаяла, таблетка царапнула сухое горло, оставив на корне языка резкую, мерзкую химическую горечь. Девочка поморщилась, решив, что остальные прятать в карман не будет.       Ноги почти сразу стали тяжелыми, словно на них надели пудовые гири. Дойти до гостиной Тереза не успела — она просто легла прямо на ковер в коридоре, уткнувшись щекой в ворс. Глаза закрылись сами собой, и мир провалился в глухую, вязкую темноту без сновидений. Когда она открыла глаза, всё вокруг было чужим.       Потолок был не побеленным, как дома, а выложенным из квадратных серых плит. Пахло кислым лекарственным спиртом и уксусом. Прямо над ней, едва не задевая носом её лицо, свисал незнакомый мужчина в очках и зеленом медицинском халате. У него в руках был стеклянный шприц.       — Зрачки реагируют, — сказал мужчина, убирая шприц и вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Дышит сама. Вовремя вызвали, шериф. Желудок мы вычистили.       Тереза повернула голову. На краю жесткой кушетки сидел папа. Он всё еще был в своей рабочей форме, но куртка была расстегнута, а воротник рубашки промок от пота. Он мертвой хваткой держал Терезу за руку. Его огромная, жесткая ладонь дрожала. Тереза никогда не видела, чтобы папа плакал, но сейчас его глаза были красными, а по щекам, прямо в усы, катились крупные, блестящие капли.       — Папа? — тихо позвала она. В горле сильно жгло, словно она наглоталась песка.       — Тихо, маленькая, тихо, — папа прижался губами к её лобику. — Всё хорошо. Ты со мной. Больше никаких розовых конфет, слышишь меня? Никогда.       Домой они вернулись через два дня, в пятницу. Дом встретил их глухой, тяжелой тишиной — Элеонора даже не вышла из спальни.       А потом наступил тот кошмарный вечер субботы. Папа ломал дверь в ванную. Он бил по ней плечом до треска в дереве, а Тереза стояла в конце коридора, прижав к ушам ладони. Когда замок наконец лопнул, папа ворвался внутрь и оттуда донесся отчаянный отцовский крик: “Элеонора?! Почему?!”       Потом приехали машины с красными мигалками. Сирены выли на всю улицу, швыряя на стены гостиной багровые сполохи. Двое мужчин в синей форме скорой помощи потащили к выходу каталку.       Тереза стояла у окна. Она видела всё через щель в шторах. На каталке лежала мама. Она была абсолютно голой, мокрой и бледной, как кусок мыла. Ее длинные волосы спутались, с них на брезент носилок текла грязная вода, смешанная с багровыми сгустками. Мама была без сознания, голова безжизненно откинулась назад, а рот был приоткрыт. Вся её грудь, живот и бедра были испачканы подсохшей, темной кровью. Особенно много крови было на руках — запястья были перемотаны какими-то грязными кухонными полотенцами, которые на ходу пропитывались красным.       Папа бежал рядом с каталкой, помогая санитарам спускать её по ступенькам крыльца.       Один из медиков, запрыгивая в задние двери машины, обернулся на папу и на ходу бросил:       — Она потеряла много крови, шериф. Какого хера бритвы лежали на виду при её диагнозе? Молитесь, чтобы мы довезли её живой.       Двери захлопнулись. Машина рванула с места, обдав папу клубами выхлопного газа. Папа остался стоять на подъездной дорожке босый, в светлых пижамных брюках, глядя вслед удаляющимся огням. Его руки были в маминой крови. Он вытер их о штаны, оставив на ткани широкие темные полосы, и медленно пошел обратно в дом.       Тереза видела, как он зашел на кухню, достал из шкафа бутылку виски и выпил прямо из горлышка. На Терезу он не посмотрел.       В ванной на полу еще долго оставались темные, въевшиеся в стыки между плитками следы, которые папа так и не смог оттереть до конца, сколько бы ни заливал их хлоркой.       Терезе было одиннадцать. Она стояла посреди серого холла окружной психиатрической клиники, вдыхая тяжелый запах хлорки, дешевого табака и вареной капусты, и намертво уставившись на вытертый грязно-зеленый линолеум под своими кедами. Возле плинтуса валялся раздавленный окурок без фильтра и обертка от мятной конфеты.       Ее правую ладонь до хруста в суставах сжимала огромная, мозолистая рука отца. Шериф Лавлесс стоял прямо, как на параде, но Тереза чувствовала, как мелкая, едва заметная дрожь передается от его пальцев к ее запястью. Папа был в своей парадной форме, только без воротничка и галстука, а на уровне ее глаз тяжело покачивалась затертая кожаная кобура на его широком ремне. От кобуры пахло старым дегтем и ружейным маслом.       Они стояли перед высокой стойкой регистрации, наспех обшитой кусками дешевого пластика под орех. За толстым стеклом, в котором тускло отражался коридор, сидела грузная пожилая медсестра. На ее голове торчал накрахмаленный белый чепец, похожий на бумажный стаканчик. Медсестра даже не поднимала глаз на шерифа. Она методично, с сухим шуршанием перекладывала пухлые, пожелтевшие медицинские карты, скрепленные ржавыми канцелярскими скрепками.       Над стойкой висел допотопный черный телевизор «Зенит», по которому без звука крутили утренние новости. Камера показывала какую-то разбитую машину на шоссе и улыбающегося диктора.       — …я привез девочку, — голос отца прозвучал непривычно глухо и хрипло. Он кашлянул, прочищая горло, и переступил с ноги на ногу. Его тяжелые форменные туфли противно скрипнули по линолеуму. — Мы ехали три часа из Сакраменто. Она извелась вся в машине. Дайте нам хотя бы десять минут, мисс Клейн. Жена должна ее увидеть. Это важно для ребенка.       Медсестра щелкнула автоматической ручкой с обгрызенным колпачком. Она перевернула страницу журнала, чиркнула что-то в углу бланка и только после этого медленно подняла голову. Ее глаза за толстыми стеклами очков в роговой оправе казались огромными и водянистыми, как у рыбы в аквариуме.       — Я всё понимаю, шериф Лавлесс, — ее голос был монотонным и сухим, как треск мертвых листьев. Она поправила съехавшие очки в роговой оправе, не отрываясь от заполнения бланка. — Но правила для всех одинаковые.       — Я не прошу вести ее в общую палату, — папа наклонился ближе к окошку, его пальцы еще сильнее сдавили руку Терезы. — Просто выведите Элеонору в комнату для свиданий. На пять минут. Я подпишу любые ваши чертовы бланки об ответственности.       Мисс Клейн вздохнула. От нее сильно пахло ментоловыми сигаретами и мятными каплями от кашля. Она поправила чепец и посмотрела сначала на папу, а потом перевела взгляд на Терезу. Девочка сжала губы и постаралась не моргать.       — Элеонора чувствует себя неважно, шериф, — тихо, но отчетливо произнесла медсестра. — Вчера вечером у нее снова случилась тяжелая истерика. Пришлось вызывать санитаров из мужского блока и колоть двойную дозу аминазина. Она разбила раковину в умывальнике. Собственной головой, если вам интересны подробности.       Папа замер. Тереза увидела, как резко дернулся его кадык. У нее самой в животе что-то оборвалось и ухнуло вниз, а пальцы в отцовской руке стали ледяными.       «Разбила головой?» — эхом пронеслось у нее в мыслях.       — Сейчас она спит под вязками, — продолжала медсестра, снова утыкаясь в свои бумаги. — Ее лучше вообще не беспокоить до завтрашнего обхода. Никаких свиданий, шериф. Особенно с детьми. Она вас просто не узнает, а если проснется в прыжке — вашей девочке потом понадобится палатой по соседству. Поезжайте домой.       Маленькие пальцы Терезы слабо дернулись в жесткой руке отца. Она перевела взгляд со стойки ресепшн на длинный, уходящий вглубь здания коридор. Там, за тяжелой серой дверью с крошечным квадратным окошком из армированного стекла, горел блеклый желтый свет. Вдоль стен тянулись одинаковые белые двери. На них не было ручек — только круглые замочные скважины посредине полотна. Из глубины этого коридора доносился странный, непрерывный звук: кто-то далеко и монотонно выл на одной ноте, похожий на застрявшую в заборе собаку, а потом раздался громкий, отчетливый хохот, который сразу же оборвался хлопаньем железной двери.       Тереза замерла, глядя на тяжелую дверь в конце коридора. Почему их не пускают? Она ведь так долго ждала. Специально надела лучшую чистую куртку и новые джинсы. Всю дорогу, три часа, она сидела тихо, не просила колы и послушно молчала, пока папа курил сигарету за сигаретой. Она научилась не плакать. Научилась быть хорошей. Она думала: если мама увидит, какая она стала взрослая, то всё наладится, и они вернутся домой.       «Она не хочет меня видеть? — билась в голове одиннадцатилетней Терезы одна-единственная, глупая детская мысль. — Я же всё поняла. Я больше не… Почему она не хочет меня увидеть? Я же так соскучилась».       Она искренне не понимала, о чем молчали взрослые вокруг нее. Женщине, которая сейчас лежала на койке с привязанными к железным дужкам руками, было абсолютно плевать, приехала ее дочь или нет. Внутри Элеоноры Лавлесс не осталось никакой мамы. Там была только пустота.       Папа стоял неподвижно еще несколько секунд. Его челюсть под серой щетиной ходила ходуном. Тереза посмотрела на его свободную левую руку — кулак был сжат так сильно, что ногти побелели, а на тыльной стороне ладони вздулись толстые синие вены. Ей на секунду показалось, что папа сейчас просто выбьет это толстое стекло ресепшена вместе с пластиковой стойкой.       Но он ничего не сделал. Он просто тяжело, со свистом выдохнул через нос.       — Ладно, — коротко бросил шериф. — Спасибо, мисс Клейн.       — Не за что, Лавлесс. Наведайтесь в следующем месяце. Может, дозировку снизят, — медсестра даже не подняла головы, когда зашуршала следующей картой.       Отец резко развернулся на каблуках, увлекая Терезу за собой к тяжелым стеклянным дверям выхода. Он шагал быстро, широко, почти тащил ее за собой по скользкому линолеуму, так что Тереза едва успевала перебирать ногами, чтобы не упасть.       — Папа, а мы… — начала было она, заглядывая в его каменное лицо.       — Замолчи, Тереза, — оборвал он ее сухо и жестко, как удар линейкой по столу. — Пошли в машину. Нам здесь делать нечего.       Они вышли на крыльцо клиники. На улице было пасмурно, мелкий осенний дождь сеял серую водяную пыль, от которой лобовое стекло патрульного «форда» мгновенно покрылось мелкими каплями. Пахло сырыми листьями и бензином.       Папа довел ее до машины, рванул пассажирскую дверь и почти силой впихнул Терезу на переднее сиденье, хлопнув дверью.       Отец сел за руль и с силой рванул на себя рычаг зажигания. Стартер патрульного «форда» с треском взревел, заполняя салон тяжелой вибрацией. И этот рев двигателя внезапно начал растягиваться, превращаясь в гудящий шум, сквозь который проступил стук тяжелых капель осеннего дождя по стеклу кабинета.       Терезе четырнадцать. На улице льет серый затяжной дождь, а она стоит посреди пустого домашнего кабинета отца, уставившись на желтую картонную папку. Отец забыл её на краю стола перед уходом на дежурство. На обложке жирным синим штампом выведено: «Офис коронера округа».       Тереза открыла дело. Ей не нужно было читать всё, взгляд сам выхватил ровные печатные строчки официального заключения:       «Механическая асфиксия. Летальный исход наступил в результате нарушения техники безопасности при фиксации пациента. Смерть квалифицирована как несчастный случай: удушение элементами смирительной рубашки в ходе острого психомоторного возбуждения. Расследование закрыто».       Тереза смотрела на эти буквы две минуты. Лицо оставалось неподвижным. Мама просто задохнулась в брезентовых ремнях на полу одиночной палаты, потому что два пьяных ночных санитара слишком туго затянули узлы на ее груди во время очередного припадка.       Тереза закрыла папку. Положила её ровно на то же место, где она лежала. Она развернулась и пошла на кухню мыть посуду.       Кадр смазался, как пожеванная пленка.       Терезе шестнадцать. Два часа ночи. В доме стоит душная, липкая тишина, нарушаемая только мерным гулом холодильника. Девочка спускается по деревянной лестнице на кухню, держа в руке пустой стакан для воды. Она делает шаг на линолеум и замирает.       Артур Лавлесс сидит за столом в полной темноте. Единственный свет идет от уличного фонаря через окно, выхватывая его профиль. Перед ним лежит разобранный «Глок». Рядом стоит наполовину пустая бутылка дешевого бурбона «Эван Уильямс» без крышки. Вся кухня насквозь пропитана тяжелым, кислым запахом перегара, который, кажется, въелся даже в стены.       Отец смотрит прямо перед собой, в пустую темную стену. Его взгляд стеклянный, мертвый. Правая рука, лежащая на столе рядом со стволом пистолета, безостановочно трясется, выбивая пальцами тихую дробь.       Тереза постояла у порога некоторое время. Отец даже не повернул головы на скрип половицы. Он не видел её. Она молча подошла к раковине, набрала воды из-под крана и так же бесшумно ушла наверх.       Еще один рывок. Запах перегара мгновенно сменился вонью пота, крови и хлорки.       Терезе девятнадцать. Она стоит в узком коридоре полицейского участка Сакраменто, прямо возле камер временного содержания. Она привезла отцу ключи от дома, которые тот снова забыл на тумбочке в прихожей. Тяжелая железная дверь в допросную №3 приоткрыта на пару дюймов. Оттуда доносятся звуки борьбы.       Тереза заглянула в щель.       Артур Лавлесс мертвой хваткой держит за воротник какого-то худого парня в грязной майке, буквально впечатав его лопатками в стену. Лицо задержанного превратилось в багровое месиво, на подбородке размазанная кровь из разбитого носа. Артур бьет его еще раз — коротко, с оттяжкой, точно в печень. Парень со свистом выпускает воздух и оседает на колени, цепляясь за форменные брюки шерифа.       Чуть позади, опершись на косяк, стоят двое молодых патрульных из смены Лавлесса. Они курят прямо в помещении, лениво сплевывая на пол, и своими широкими спинами полностью перекрывают обзор для камеры видеонаблюдения, висящей под потолком коридора.       Вдруг по коридору раздались быстрые шаги. Из-за угла вышел начальник отдела внутренних расследований, детектив Эспозито — высокий, сухопарый мужчина в сером костюме. Он с размаху толкнул дверь допросной, брезгливо глядя на хрипящего на полу парня.       — Хватит, Артур! Мать твою, отпусти его! — рявкнул Эспозито, проходя внутрь.       Лавлесс медленно поворачивается. Его глаза налиты кровью, лицо одутловатое, серое от многодневного запоя, который он глушит мятными леденцами.       — Он сопротивлялся при задержании, лейтенант, — хрипло, с нажимом произнес Артур, вытирая тыльной стороной ладони пот со лба. На его костяшках темнели свежие ссадины. — Упал со ступенек, покатился вниз. Скажи ему, Джон.       Один из патрульных у двери коротко кивнул, не вынимая сигареты изо рта:       — Да, сэр. Споткнулся. Такое бывает.       — Вы держите меня за идиота, Лавлесс? — Эспозито подошел вплотную. — Двенадцать взысканий за восемь месяцев! Твои методы — это уголовщина, Артур. Ты не коп, ты гребаный мясник. И мои парни пасут каждый твой шаг. Еще один синяк на задержанном — и я сдерну с тебя значок, а прокурор вкатает максималку. Услышал меня?       — Этот пацан торговал дурью возле школы, — Артур сделал шаг навстречу, нависая над детективом. От него разило перегаром. — Я просто делаю свою работу качественно, а не прячусь по кабинетам, детектив. А мои парни закрывают план по раскрываемости за весь округ.       — Твои парни просто покрывают больного, пьющего ублюдка, которому место на нарах! — процедил Эспозито сквозь зубы, не отступая ни на дюйм. — Ты ходишь по краю, Артур. По охуенно тонкому льду, черт тебя дери!       Эспозито резко развернулся и вылетел в коридор, едва не задев Терезу плечом. Он наверное ее не заметил.       Артур остался стоять у стола. Его руки тряслись. Он тяжело оперся о стену плечом, со свистом втягивая воздух носом. Сержанты молча вышли, прикрыв за собой дверь. Оставшись один, Лавлесс залез во внутренний карман куртки, достал плоскую стальную флягу, зубами свинтил крышку и сделал три жадных глотка.       Тереза смотрела на него через стекло. Она так и не вошла.       Время снова ускорилось, перемалывая недели.       Квартира Лавлессов похожа на помойку. Вся гостиная была завалена пустыми бутылками, коробками из-под пиццы и грязной одеждой. Артур спит прямо на ковре в гостиной, в одной засаленной майке. Он обоссался во сне.       В дом заходит пожилой мужчина в идеально скроенном темном костюме и туфлях из телячьей кожи, которые стоят как годовая зарплата любого копа. Фрэнк Уорд. Отец покойной Элеоноры. Глава ФБР округа Сакраменто.       Уорд брезгливо перешагивает через лужу рвоты у дивана, подходит к Артуру и бьет его носком дорогого ботинка под ребра.       — Вставай, кусок дерьма.       Артур с мычанием переворачивается на спину, щурясь от яркого света.       — Какого хера... Фрэнк?       — Заткнись и слушай, — чеканит федерал, глядя на зятя как на жалкого таракана. — Твой рапорт об увольнении по собственному желанию уже лежит на столе начальника департамента. Подписанный. Отдел внутренних расследований Эспозито вчера вечером передал все материалы по твоим допросам окружному прокурору. Завтра утром за тобой должны были приехать конвоиры.       Артур пытается сесть, но ослабленные от похмелья руки разъезжаются на ковре.       — Я вычистил твое дело, — продолжает Уорд, не меняя тона. Его голос звучит как лязг ножа по стеклу. — Я надавил на окружного прокурора. Записей о твоих взысканиях больше не существует. Но ты мне омерзителен, Артур. Если бы не Элеонора и не Тереза, я бы сам сгноил тебя в тюрьме. Ты едешь в закрытый рехаб в Неваде. Два года. Потом я устрою тебя бумажной крысой в архив. И если ты, ублюдок, еще хоть раз притронешься к бутылке или посмотришь в ее сторону — я лично закопаю тебя в лесу. Ты меня понял?       Артур сидел на полу, виновато опустив голову. Его голова вжалась в дрожащие широкие плечи.       Картинка перед глазами Стайлза вдруг дает жесткую помеху, как на поврежденной видеокассете.       Воспоминания Терезы начинают рваться, путаться, наслаиваясь друг на друга. Время теряет границы. Стайлза швыряет в ночь, о которой Тереза запрещала себе думать.       Вокруг стоял оглушительный, сплошной шум.       Проливной дождь стеной хлестал по разбитому асфальту старой проселочной дороги. Вспышки красно-синих полицейских мигалок отражаются в лужах на разбитом асфальте, выхватывая из темноты капли воды, похожие на летящий гравий. Желтая лента оцепления бьется на ветру. Гул голосов, статика полицейской рации.       Тереза стоит на коленях в луже бензина и воды. Она смотрит вниз, себе под ноги.       Там лежала девушка.       Голова девушки представляла собой сплошное, размозженное безликое месиво: вогнутый внутрь череп, каша из осколков костей, выбитых зубов, грязи и темной крови. Светлые волосы плавали в расползающейся по асфальту широкой багровой луже, смешиваясь с сероватыми комками мозгового вещества.       Тереза сидела на коленях перед этой раздавленной человеческой плотью, а дождь методично смывал кровь с ее рук и форменного шеврона.       Вдруг вой сирен резко оборвался. Дождь замер в воздухе, превратившись в тысячи неподвижных стеклянных игл.       Последний, самый страшный рывок памяти. Стыковка с недавним прошлым. Всего четыре дня назад.       Лес Бейкон Хиллз.       Тереза стояла на небольшой поляне между вековых сосен, сжимая обеими руками табельный пистолет. Дыхание вырывалось изо рта рваными белыми клубами пара. Обувь насквозь промокла в болотной жиже.       В двадцати шагах от нее, прямо на сыром мху, лежал Брюс Амброуз. Он был еще жив, но парализован страхом. Его ноги судорожно дергались, перебирая землю, он смотрел прямо на Терезу, и его рот беззвучно открывался в немом крике.       Из темной чащи леса, бесшумно раздвигая тяжелые еловые лапы, вышли они. Высокие, массивные фигуры. В темноте кажется, что они сотканы из теней, но Стайлз отчетливо слышит звуки их движений. Тяжелый, металлический лязг. Скрип шестеренок. Щелканье суставов, похожее на работу ржавого промышленного пресса. Они движутся неестественно, рывками.       Тереза вскинула пистолет, ловя на мушку центральную фигуру.       — Отпусти его! Сейчас же! — ее голос прорывался сквозь вязкую и плотную тишину.       Существа упрямо шли прямо на Брюса.       Тереза нажимает на спусковой крючок. Бах! Бах! Бах! Отдача бьет в ладони. Запах сгоревшего пороха смешивается с лесной сыростью. Пули попадают точно в цель. Стайлз видит, как в темноте высекаются снопы оранжевых искр — свинец рикошетит от чего-то твердого, металлического, скрытого под тенями. Существам плевать. Они неуязвимы. Они даже не вздрагивают от попаданий 45-го калибра.       Тереза шагнула ближе, продолжая давить на спуск, всаживая пулю за пулей, пока затвор не встал на задержку с сухим щелчком. Магазин опустел. Она с криком впечатала раскаленное дуло прямо в спину тени, но это было всё равно что ударить в бронированную стену.       Одно из существ нависло над Брюсом и схватило его за горло, поднимая над землей. В его руке лязгнуло нечто, похожее на стальные щипцы. Существо с размаху вогнало их парню в рот, с хрустом ломая зубы и пробивая гортань. Захлебываясь в крови, Брюс забился в предсмертной судороге. Существо одним мощным рывком выдрало харкающее кровью сердце.       Из тумана сбоку вынырнула вторая тень. Жесткие, ледяные пальцы, похожие на стальные тиски, с размаху сомкнулись на горле Терезы. Воздух в легких мгновенно кончился. Существо оторвало ее от земли одной рукой, словно куклу, и поволокло ее по земле. Оно швырнуло Терезу прямо к подножию гигантского старого дуба. И в следующую секунду на нее упал труп Брюса.       Разум Терезы захлопнулся. Стайлза с дикой силой выбросило обратно в реальность. Он открыл глаза, сделал судорожный, рваный вдох и упал на кафельный пол, прямо под ноги Скотту. Больничный монитор над кроватью Терезы надрывно пищал, сигнализируя о критическом скачке пульса.       Стайлз тяжело закашлялся, сплюнул желчь и попытался подняться. Рука сорвалась, он едва успел ухватиться за край тумбочки. В ушах всё ещё стоял глухой отголосок дизельного рева, к горлу подкатывала тошнота. Пытаясь сфокусировать зрение, он машинально мазнул мутным взглядом по больничной койке, где лежала Тереза Лавлесс.       И замер. Воздух застрял у него в горле.       Сквозь узкую темную щель дрожащих век прямо на Стайлза абсолютно осмысленным взглядом смотрела Тереза.       — С возвращением, — произнес Стайлз. — Нам пиздец.