Список литературы на лето

      Стайлз Стилински сидел на крыльце школы, жевал искореженный пластиковый колпачок до хруста и смотрел, как утреннее солнце лениво выползает из-за верхушек сосен Бейкон Хиллс. С этой привычкой давно пора было завязывать, как и с манерой отбивать чечетку ногой во время панических атак, но зубы сами искали опору. В голове стоял сплошной гул. Предстоящие экзамены, из-за которых шериф уже дважды обещал лишить его машины, казались чем-то из параллельной вселенной, далекой и неважной. Настоящий мир сузился до картинок, которые Стайлз увидел месяц назад, когда они со Скоттом взломали чужую черепную коробку.       В той изнанке пахло старой хвоей, сырой глиной и чем-то гнилым, чему он не хотел придумывать название. Стайлз машинально потер грудь, прогоняя фантомный холод. Он помнил каждую секунду ее кошмара. Помнил так ясно, что в первый же вечер выплеснул это в текстовый файл и закрыл двойным шифрованием на старом ноутбуке. Пароль был мертвым набором цифр, застрявшим только в его памяти. Он запер этот файл не от врагов, а от самого себя.       Утро выдалось паршивым. Он не спал всю ночь — выпил три банки энергетика, от которого теперь мелко дрожали пальцы, и выкурил две сигареты за гаражами, хоть и обещал отцу бросить. Сейчас нужно было вставать и плестись по гулкому коридору на второй этаж, в тридцать первый кабинет. На урок литературы. К ней.       Целый месяц. Тридцать гребаных дней реабилитации, пока Лавлесс собирали по частям в окружной больнице. Шериф Стилински тогда запер сына в кабинете и, глядя прямо в глаза своим тяжелым, протрезвевшим взглядом представителя закона, сказал: «Вы со Скоттом близко к ней не подойдете. Это будет федеральное расследование, Стайлз. Там куча дерьма, в которое я вас не пущу».       Конечно, они сделали вид, что послушались. Каждую ночь допоздна старая «Голубая кавалерия» Стайлза стояла на парковке через два квартала от больничного крыла, скрытая тенью огромного раскидистого вяза. Они караулили посменно. Скотт сидел на пассажирском, втянув голову в плечи, прислушиваясь к ударам сердца на третьем этаже, а Стайлз крутил в руках разводной ключ и всматривался в силуэты на окнах. Они искали следы. Пытались нащупать хоть какую-то ниточку, ведущую к Робин, Джейсону и Брюсу. Но Бейкон Хиллс умел прятать концы в воду. Трое подростков просто испарились из морга, оставив после себя три чистые простыни и пустые ячейки с бирками. Ни кукол, ни самого кукловода. Земля разверзлась и поглотила их, а город сделал вид, что так и надо.       — Стайлз, ты тут до звонка сидеть собираешься? — Скотт Маккол остановился на ступеньках, поправляя лямку тяжелого рюкзака. Под глазами у него залегли серые тени, а воротник куртки был поднят, скрывая шею.       Стайлз выплюнул изуродованный колпачок в ладонь.       — Я настраиваюсь, Скотт. Это называется ментальная подготовка перед выходом на арену с гладиаторами. Ты видел, что творится у главного входа?       Скотт мрачно кивнул. Консультативный совет школы и разъяренные мамаши из родительского комитета устроили там настоящий пикет. Они стояли с плакатами «Безопасность нашим детям» и требовали отстранения Терезы. Для них она была не жертвой, а триггером, притянувшим смерть в их тихий пригород. Толпе всегда нужен крайний, чтобы забить его камнями, спасая собственный иллюзорный уют.       Они вошли в здание. Коридоры шумели, но этот шум был нервным, колючим. Подростки сбивались в кучки, шушукались, косились на закрытую дверь тридцать первого кабинета.       — Ты уверен, что Питер ничего не напутал? — тихо спросил Стайлз, когда они поднимались по лестнице.       — Питер никогда не путает, когда дело касается его выгоды, — процедил Скотт, его челюсть сжалась.       Питер Хейл в своей излюбленной манере — с барского плеча, кривя губы в холеной ухмылке — заявился к Терезе в палату в один из последних дней ее реабилитации. Просто вошел, швырнул на тумбочку букет пионов и выложил все. Что город стоит на костях и крови. Что по лесам бегают оборотни, и один из этих мохнатых ублюдков вместе с сыном шерифа копался в ее голове, пока она лежала в коме. Питеру было весело наблюдать.       «Она должна знать правила игры, Скотти», — бросил он позже, когда Маккол в слепой ярости впечатал его в кирпичную стену лофта.       Перед дверью класса Стайлз замер. Поправил куртку, глубоко вздохнул и толкнул деревянную створку.       В кабинете было тихо и как-то стерильно пусто. Родители уже успели перевести половину учеников в параллельные классы, так что две трети парт сияли чистым лаком. Тереза стояла у окна, спиной к ним. На ней была закрытая темно-синяя блузка, плотная, до самого подбородка. Волосы собраны в жесткий узел. Она казалась тоньше, чем месяц назад, словно болезнь высушила ее изнутри, оставив только сухой стержень.       — Доброе утро, — произнес Скотт, проходя внутрь.       Тереза посмотрела на Скотта, потом ее взгляд переполз на Стайлза. Тот замер у третьей парты, не зная, куда деть руки.       — Здравствуйте, — Стайлз кашлянул, его голос прозвучал слишком громко в пустом классе. — Рад... рад, что вы вернулись. Ну, то есть, школа без литературы — это просто коробка с партами, верно?       Тереза не улыбнулась. Она подошла к своему столу, методично выровняла стопку учебников. Пальцы у нее слегка дрожали, но она быстро сжала их в кулак.       — Садитесь, Стилински, — спокойно сказала она. — До звонка три минуты.       На задних рядах уже сидели Лидия и Эрика. Лидия просматривала какой-то журнал, делая вид, что происходящее ее не касается, но ее идеальная осанка выдавала сильное напряжение. Эрика крутила в руках карманное зеркальце, ловя зайчики от окна и пуская их по доске. Айзек Шарман, как обычно, сполз по стулу так низко, словно пытался раствориться под партой. Малия Тейт сидела чуть в стороне, ее ноздри едва заметно подрагивали — она ловила запахи, пытаясь понять, изменилось ли что-то в учительнице после больницы.       Стайлз сел, бросив рюкзак на пол.       В этот момент за окном послышался крик. Стайлз вытянул шею, глядя на школьный двор. Там, у ворот, толпились репортеры с микрофонами местной телекомпании. Их сдерживал шериф Стилински. Отец Стайлза выглядел постаревшим на десять лет: форменная куртка расстегнута, фуражка съехала на затылок, лицо багровое от злости. Он буквально грудью закрывал проход, жестко толкнув камеру очередного оператора.       Шериф пахал без просыпу весь этот месяц. Ему приходилось не просто вести расследование, которого никто не понимал, а буквально сглаживать углы на каждом углу. Эта ядовитая саранча из прессы чуяла кровь. Они караулили Терезу у больницы, пытались прорваться в палату, караулили у дома. Стайлз помнил, как отец пришел домой в три часа ночи, швырнул ключи на стол и сказал: «Они как папарацци, которые облепили Бритни Спирс». И шериф держал оборону. Ради города, ради сына, и, как ни странно, ради этой женщины, которая сейчас стояла у доски с мелом в руке.       Тереза проследила за взглядом Стайлза и нашла шерифа в окне, за школьным забором.       — Итак, — произнесла она, поворачиваясь к классу. Голос был твердым, как у солдата перед боем. — Сегодня мы начинаем разбор новой темы. Откройте тетради.       Скотт посмотрел на Стайлза, Стайлз на Скотта. Молчаливый договор оставался в силе. Они сидели здесь не ради оценок. Они держали периметр.       Солнечные лучи пробивались сквозь щели опущенных жалюзи, нарезая класс на ровные светлые и темные полосы, в которых медленно кружились пылинки.       Тереза Лавлесс стояла у доски. Черная, плотная ткань ее водолазки казалась инородным пятном в этом солнечном мареве. Она повернулась к классу, держа в руке кусок мела, и вывела крупными буквами: Артур Миллер. «Суровое испытание».       — Пьеса вышла в 1953 году, — произнесла Тереза. Ее голос, сухой и ровный, без единой лишней интонации, эхом отразился от пустых стен. — Классический текст, основанный на реальных судебных процессах в Салеме 1692 года. Но Миллер писал не историческую хронику. Он использовал пуританские виселицы как зеркало для собственного времени — эпохи маккартизма. «Красная угроза» в США двадцатого века, когда комитет по антиамериканской деятельности штамповал приговоры без улик, просто на основе слухов и доносов. Любого, кто сомневался в методах судей, мгновенно объявляли коммунистом.       Она облокотилась на учительский стол, глядя на шестерых подростков, сидевших кучно в среднем ряду.       — Механика страха не меняется, — добавила Тереза, и ее взгляд на секунду задержался на окне, за которым на парковке все еще дежурила машина с надписью «Шериф». — Общество, оказавшись в тупике, всегда запускает один и тот же алгоритм: изоляция, назначение виновного, уничтожение.       Лидия Мартин сидела, идеально выпрямив спину. Ее пальцы, тонкие, с безупречным французским маникюром, лениво перелистывали страницу раскрытой книги. Она подняла глаза, в которых не было ни капли сонной утренней вялости.       — Миллер очень точно показывает, с чего все начинается, — звучно произнесла Лидия. — С банальной трусости. Бетти Пэррис просто симулирует кому, чтобы избежать порки за танцы в лесу. А ее отец, этот напыщенный эгоист Пэррис, охотно подыгрывает, лишь бы спасти собственное кресло в церкви.       — И не только она, — Эрика Райес откинулась на спинку стула, закинув руку за голову. Ее расстегнутая куртка обнажала шею, губы были тронуты вызывающей темной помадой. — Эбигейл Уильямс быстро поняла правила игры. В обычной жизни она сирота, никто. Но как только Салем проваливается в паранойю, она взлетает на вершину. Страх толпы сделал ее неприкасаемой.       — Дело еще и в земельных спорах, — подал голос Айзек. Он сидел на самом краю стула и лениво крутил в пальцах обломок пластиковой линейки. — Охота на ведьм — это просто удобный бизнес-план. Богачи вроде Патнэмов под шумок отжимают землю у обычных фермеров, как Проктор. Суд штампует смертные приговоры, а кто-то в это время считает прибыль. С одной стороны — Патнэмы и Пэррис. Богатые, «благочестивые» землевладельцы, у которых влияния в разы больше, чем элементарной порядочности. С другой — Джон Проктор и Джайлс Кори. Обычные, рабочие фермеры. Они не святые, Проктор вообще глубоко запятнан своим грехом, но в структуре пьесы они — «хорошие парни». Жертвы морально обанкротившихся махинаций, которые проворачивает суд ради передела собственности. Старик Кори погибает под прессом из камней не за колдовство, а потому что отказался назвать имя свидетеля, чтобы Патнэм не отжал его землю. Охота на ведьм — это просто удобный бизнес-план.       Малия Тейт сидела неподвижно, положив подбородок на скрещенные руки. Ее ноздри едва заметно подрагивали, ловя запахи, но разговор о пуританах семнадцатого века явно казался ей бессмысленным набором звуков. Она переводила тяжелый, немигающий взгляд с Айзека на Эрику, пытаясь уловить хоть какую-то практическую пользу в их словах, но пока лишь глухо вздыхала.       Стайлз Стилински не участвовал в дискуссии. Он сидел на задней парте, низко наклонив голову, так что отросшие волосы закрывали лоб. Поверх серой футболки на нем была старая клетчатая рубашка, на которой не хватало двух пуговиц. Правая сторона его лица была аккуратно обработана мазью, но лиловый отек вокруг заплывшего глаза все еще выглядел жутко. Он с остервенением чертил ручкой в тетради, вдавливая стержень до тех пор, пока бумага не начинала рваться.       Тереза подошла ближе к его ряду.       — Что скажешь ты, Стайлз? — спросила она, остановившись у соседней парты. — Миллер в эпилоге жестко проезжается по Эбигейл, фактически называя ее шлюхой, закончившей жизнь на панели в Бостоне. Но не кажется ли тебе, что сводить всю трагедию к «мести отвергнутой женщины» — это значит упускать суть? Нам часто предлагают феминистскую критику «Тигля», говоря, что автор перекладывает вину за системное насилие на девочек-подростков. Что ты думаешь об этой системности?       Стайлз не поднял головы. Ручка в его пальцах продолжала монотонно скрипеть, вырисовывая рваные, острые контуры какого-то уродливого существа.       Скотт Маккол, сидевший впереди него, нахмурился. Он почувствовал, как напряглись плечи друга, и резко, коротко двинул локтем назад, попав Стайлзу по колену.       Стайлз вздрогнул. Ручка соскользнула, оставив жирный черный хвост на листе. Он поднял воспаленный, невыспавшийся здоровый глаз на Терезу, нервно закрутил ручку между пальцами, а затем почесал затылок, взъерошив волосы.       — Я... я не знаю, мисс Лавлесс, — его голос прозвучал тише обычного, с натужной хрипотой. — Честно, моя голова сейчас забита совсем другими вещами. Например, тем, как у Брюса вырвали сердце через рот в лесу. Или тем, почему три чертовых трупа исчезают из охраняемого морга за одну ночь, не оставив даже следов крови на кафеле. Вот это — системный подход. А Эбигейл... ну, думаю, она просто воспользовалась моментом.       Скотт перевел взгляд на Терезу. Его ладони лежали на парте, и костяшки пальцев были мертвенно-белыми. Он весь урок смотрел на ее шею, на плотный воротник, под которым скрывались его собственные следы. Месяц назад, когда они со Стайлзом проникали в ее сознание, чтобы вытащить из комы, его когти оставили там глубокие раны. Питер уже успел вывалить ей всю правду про оборотней, но Скотта мучило другое. Его шрамы должны были либо зажить за пару дней, если бы она была как они, либо убить ее, либо обратить. Но раны Терезы застыли. Они вели себя неправильно. Не давали ей силу, но и не исчезали.       Скотт сглотнул, нарушая затянувшуюся паузу.       — Как вы себя чувствуете, мисс Лавлесс? — спросил он тихо, но в повисшей тишине слова прозвучали тяжело.       Тереза обвела всех присутствующих внимательным взглядом. Пятеро тех, чья природа больше не была для нее секретом, и один подросток, знавший слишком много. Главное, не подавать виду.       — Мы мало знаем о реальных мотивах салемских обвинителей, Скотт, — ровно ответила она, стирая его вопрос в пыль. Она вернулась к доске, смахнув с пальцев мел. — Исторический факт: губернатор Фиппс после окончания процессов наложил строжайший запрет на любые публикации о судах. Все свидетельства очевидцев были либо уничтожены, либо никогда не были записаны из-за дикого стыда и страха выживших. Общество предпочло стереть память, чтобы не помнить своих собственных дела.       Она повернулась лицом к классу. На ее шее, прямо над краем черного воротника, едва заметно дернулась жилка.       — Миллер писал художественный текст. Массачусетс в 1692 году трещал по швам. У них не было официальной хартии от короля, судебная система была зыбкой, правил новый губернатор без опыта. Добавьте к этому внутренний религиозный раскол — так называемый «полузавет», который набожные пуритане считали предательством веры. И войну короля Филиппа с коренными американцами на границах. Общество жило в состоянии перманентной военной и моральной тревоги. Вам знакомы эти условия? Нестабильная власть, внешняя угроза, внутренний раскол. Это идеальный бульон для моральной паники. Что в Салеме, что во времена Маккарти, что... здесь.       Лидия Мартин закрыла журнал, негромко хлопнув обложкой по столу.       — Значит, Джон Проктор у Миллера — это просто символ? — наводящим тоном спросила она, прищурившись. — Реальный Проктор был старым трактирщиком, а не молодым фермером, и у него не было романа с одиннадцатилетней Эбигейл. Миллер изменил детали, чтобы показать, как любая бытовая мелочь — обида отвергнутого любовника или личная неприязнь — в условиях тотального страха превращается в смертный приговор?       — Именно, Лидия, — Тереза кивнула, и ее голос стал холоднее. — Те, кто пытался спорить с судом в Салеме, сами оказывались на виселице. Миллер создал вымысел, чтобы объяснить структуру катастрофы. «Суровое испытание» — это не учебник истории. Это предупреждение о том, что когда правовая система начинает руководствоваться не разумом, а тем, что толпа считает «правильным», насилие становится бесконечным. И первыми в костер всегда летят те, кто не похож на остальных. Или те, кто просто выжил там, где другие погибли.       Тереза посмотрела на часы над дверью. До звонка оставалось две минуты.       — Запишите домашнее задание, — произнесла она, забирая со стола свою сумку. — Эссе на тему: «Граница между правосудием и местью». Постарайтесь обойтись без излишних метафор. Пишите о фактах.       Она развернулась и первой вышла из класса, оставив шестерых подростков в полосатом свету пустой комнаты.       Звонок бахнул по ушам, как выстрел из дробовика. Класс пришел в движение мгновенно. Школьный коридор мгновенно превратился в пульсирующую артерию. Двери кабинетов с грохотом распахивались, выплевывая в проход десятки подростков. Визг кроссовок по линолеуму, хлопки металлических дверей шкафчиков, обрывки смеха и густой спертый воздух — Бейкон Хиллс жил своей обычной жизнью, упрямо игнорируя то дерьмо, что творилось за его пределами.       Стайлз замер у своей парты, глядя на пустой дверной проем. Он опоздал ровно на секунду. Черная спина Терезы уже растворилась в толпе. Металлическая молния на рюкзаке заела, он с силой рванул ее, едва не вырвав с мясом зубцы, закинул лямку на одно плечо и бросился следом.       Он остановился у раковины возле мужского туалета, тяжело дыша. Навалилась глухая, злая досада. Он ведь шел сюда не ради Артура Миллера. Он хотел сказать ей... Столько всего. Хотел сказать, что верит ей. Что весь этот Бейкон Хиллз с его родительскими комитетами и тупоголовыми обывателями может идти к черту. Она не виновна.       И самое главное — рана. Та царапина на шее, которую оставил Скотт. Четыре гребаные борозды. Превратилась ли она? Этот вопрос сидел у него в подкорке, как ржавый гвоздь.       — Ты ее не догонишь.       Голос прозвучал прямо над ухом. Ровный. Тихий.       Стайлз резко развернулся, едва не впечатавшись затылком в металлический шкафчик. Скотт Маккол стоял позади него. Он возник из серой массы школьников абсолютно бесшумно, как тень. Руки глубоко в карманах потертой куртки, взгляд темный, непроницаемый.       — Твою мать, Скотт! — Стайлз выдохнул, прижав ладонь к груди. — Не делай так. У меня мотор не казенный. Ты... ты стоял прямо перед ней у доски. Ну?       — Что «ну»? — Скотт даже не моргнул.       — Чем пахнет, Скотт?! — Стайлз подался вперед, понизив голос до яростного шепота, оглядываясь на проходящих мимо девчонок из группы поддержки. — Твой супер-нос должен был уловить хоть что-то. Собака? Волк? Древесная стружка? Смерть? Чем от нее несет?       Скотт покачал головой. Взгляд его оставался тяжелым.       — Человеком.       — Человеком? — Стайлз нервно усмехнулся, его руки взлетели в воздух. — Просто человеком? Месяц прошел, Скотт! Твои когти вошли в ее шею месяц назад! Люди от такого либо дохнут, либо начинают выть на пожарные сирены. Что говорит Питер? Этот мохнатый социопат не может просто отсиживаться в своей маленькой волчьей будке!       — Питер сам в бешенстве, — тихо ответил Скотт, косясь на проходящих мимо первокурсников. — Он ищет ответы. Но ты же его знаешь. Вместо того чтобы злиться, он ходит с таким видом, будто сорвал джекпот. Хвастался вчера, что чувствует себя так, словно помолодел на целых десять лет. У него даже шрамы от старых ожогов стали бледнее.       Стайлз замер, его пальцы судорожно теребили край рубашки.       — Помолодел, говоришь? Ну еще бы. Это все из-за того ключа.       — Какого ключа, Стайлз? — Скотт прищурился.       — Какого-какого... Который я ему отдал в обмен на помощь с Терезой. Сейф в старом банке, помнишь? Там лежали старые бумаги его семьи. Видимо, этот старый хрен нашел там что-то поинтереснее налоговых деклараций.       Они стояли друг напротив друга, разделенные потоком чужих тел. У них были только догадки. Сплошные пустые догадки, ни одна из которых не вселяла надежду.       Скотт внимательно посмотрел на Стайлза. Его ноздри едва заметно дернулись. Он шагнул ближе, так что Стайлз почувствовал тяжесть его взгляда.       — Как думаешь, у вас с ней много общего? Ну, после всего, что мы видели, — медленно, с расстановкой спросил Макколл.       Это был первый раз. Впервые за все время их дружбы Стайлз Стилински — парень, который мог час без умолку трепаться о теории струн или новой японской сёнэн манге — захлопнулся, как стальной капкан. Он смотрел на Скотта, и его челюсть была жестко сжата. Ни звука.       — Ладно, — протянул Скотт. — А что ты вообще о ней думаешь? Ну... как о девушке?       В эту секунду воздух между ними словно уплотнился. Скотт отчетливо, до рези в носу, поймал этот запах. Резкий, кисловатый, пробивающийся сквозь аромат стирального порошка и ментоловой жвачки. Запах пота. Адреналин ударил в кровь Стайлза с такой силой, будто перед ним стоял не лучший друг, а стая голодных волков. Сердцебиение Стайлза, которое Скотт слышал так же ясно, как стук собственных часов, сорвалось в бешеный, рваный галоп. Скотт нахмурился, глядя на бледное лицо друга. Он знал эту физиологию. Две банки «Ред Булла» перед первым уроком, тройной эспрессо на перемене, плюс эта его дурацкая хроническая тахикардия. Мотор Стайлза работал на износ. Любой неудобный вопрос сейчас вызывал у его нервной системы короткое замыкание.       — Чувак, — Скотт положил тяжелую, теплую ладонь на плечо Стайлза, мягко, но уверенно. Он должен был следить за ним, чтобы этот идиот не словил полноценную паническую атаку прямо под расписанием занятий. — Тебе реально надо завязывать с энергетиками. От тебя несет, как от химического завода перед взрывом. Дыши ровнее.       Стайлз сглотнул, кивнул, не поднимая глаз, и с силой провел ладонью по лицу, стирая холодную испарину.       Кабинет тренера Финстока представлял собой тесную стеклянную коробку, прилепленную к мужской раздевалке. Гудение дешевой люминесцентной лампы под потолком сливалось с глухим стуком мячей в спортзале. Финсток сидел за столом, заваленным папками и сломанными клюшками для лакросса, и яростно жевал пластиковый свисток.       В дверном проеме нарисовался Стайлз. Он театрально согнулся пополам, обхватив живот обеими руками, и тяжело прислонился плечом к металлическому косяку. Его лицо выражало крайнюю степень физического страдания.       — Тренер, — прохрипел Стайлз. — Я всё. Моя система жизнеобеспечения дала критический сбой.       Финсток замер. Он медленно выплюнул свисток, который повис на засаленном шнурке, и смерил подростка тяжелым, немигающим взглядом.       — Стилински. Если ты сейчас скажешь, что у тебя снова приступ «хронической волчанки» или что твоя собака съела твою форму... я заставлю тебя бегать вокруг поля, пока твои легкие не превратятся в изюм.       — Хуже, тренер. Гораздо хуже, — Стайлз громко охнул и сполз по косяку чуть ниже. — Тотальная декомпрессия желудочно-кишечного тракта. Срачка и рыгачка одновременно. Я сейчас — ходячая биологическая угроза. Если я выйду на поле, зона отчуждения накроет половину Бейкон Хиллс. Дайте мне уйти, пока я не заминировал вам тут весь линолеум.       Финсток откинулся на спинку скрипучего стула. Его взгляд прошелся по Стайлзу от растрепанных волос до абсолютно чистых, сухих кроссовок. Ни капли пота. Никакой бледности.       — Знаешь, что я вижу, Стилински? — вкрадчиво спросил тренер.       — Человека, которому срочно нужна белая фаянсовая чаша?       — Я вижу врунишку, — Финсток ткнул в него концом карандаша, как дротиком. — Жалкого, неубедительного врунишку-неудачника. Ты придумываешь отмазки уровня детского сада, чтобы слинять с тренировки и умчаться по своим пубертатным делам. Ты думаешь, я тупой? Думаешь, я не вижу, как ты на часы косишься?       Стайлз приоткрыл рот, чтобы выдать очередную тираду в свою защиту, но Финсток резко, с грохотом отбросил стул и поднялся на ноги.       — Тренер, клянусь своим пищеводом…       — Пошел вон! — рявкнул Финсток, указав карандашом на выход. — Вон отсюда, пока я не заставил тебя вылизывать душевые языком! И чтобы я не видел твою физиономию до завтра!       Стайлз мгновенно просветлел, его лицо разгладилось, и он бодро перехватил лямку рюкзака.       — Спасибо, тренер! Вы лучший! Вы — сердце этой команды!       Он развернулся, готовый рвануть по коридору, но Финсток оказался проворнее. Он пнул Стайлза под зад, придав подростку мощное ускорение, и вышвырнул его из кабинета прямо на плитку раздевалки.       Могло бы быть и хуже. В прошлом месяце Финсток запустил в него металлическим секундомером и попал точно в лопатку. Пинок был вполне приемлемой платой за свободу.       Задний двор школы Бейкон Хиллс представлял собой выжженный солнцем квадрат потрескавшегося асфальта, зажатый между глухой кирпичной стеной спортзала и ржавой сеткой-рабицей. Здесь обычно курили, прогуливали тригонометрию и обменивались теми грязными городскими сплетнями, которые взрослые обсуждали шепотом на кухнях.       Стайлз толкнул тяжелую металлическую дверь и вышел на улицу. Духота мгновенно облепила лицо. Он хотел просто срезать путь к парковке, но его взгляд зацепился за троих парней у бетонной клумбы. Качки из футбольной команды. Мэтт, Брайан и еще один, чьего имени Стайлз не помнил — здоровяк с бычьей шеей. Они стояли плотным кругом и ржали. Это был ненормальный смех, а гулкий гогот, который всегда предсказывает неприятности.       — ...я тебе говорю, это просто умора! — громко, с явным наслаждением вещал Мэтт, потрясая в воздухе белым листом бумаги. — У нее мать в дурке лежала. Эта Лавлесс — просто больная маньячка с дипломом учителя. Неудивительно, что вокруг нее трупы множатся.       Стайлз замер. Его кроссовок так и остался висеть в дюйме от асфальта.       Гаррет, щуплый защитник с россыпью акне на скулах, вытянул шею, пытаясь разглядеть мелкий шрифт на листе.       — Да ладно гнать. Откуда ты вообще это взял? — с сомнением протянул он. — Это же личное дело. За такое, чувак, можно нехило присесть. Это федеральная статья или типа того. Где ты взял скан-копию?       — Да расслабься, законник, — Мэтт самодовольно оскалился, щелкнув пальцем по листке. — Кто-то на большой перемене обклеил этой херней все стенды возле кабинета директора и столовой. Буквально замостил стены. Народ срывал, как горячие пирожки. Я успел урвать целых пять копий, пока завхоз не прибежал со шваброй.       Здоровяк с бычьей шеей по имени Брайан туповато хмыкнул:       — И нахрена тебе пять штук? Туалетную бумагу экономишь?       — На случай перепродажи, идиот, — Мэтт постучал пальцем по виску. — Когда копы ее наконец закроют за те трупы в лесу, местная пресса за такие бумажки отвалит кучу бабок. Считай, это моя инвестиция в будущее.       Стайлз не помнил, как преодолел расстояние от дверей до бетонной клумбы. Мышцы сработали на автомате. Он просто возник из ниоткуда, как выскочивший из табакерки черт, резко выбросил руку вперед и вырвал лист прямо из толстых пальцев Мэтта.       — Эй! Ты че творишь, придурок?! — взревел Мэтт.       Стайлз не ответил. Его глаза быстро забегали по строчкам. Красный штамп «КОНФИДЕНЦИАЛЬНО» в левом верхнем углу. Эмблема департамента образования. А дальше — безжалостные медицинские термины. История болезни матери, психологические оценки самой Терезы, даты, подписи. Кто-то вывернул ее жизнь наизнанку и бросил в эту толпу, как овцу на растерзание волками.       — Откуда у вас это? — голос Стайлза прозвучал тихо, но в нем лязгнул такой металл, что Брайан инстинктивно отступил на полшага. — Кто конкретно это расклеил? Имя.       Мэтт, оправившись от первоначального шока, презрительно скривился. Он шагнул вперед, нависая над Стайлзом.       — О, посмотрите-ка, кто у нас тут. Шерифский сынок прибежал спасать честь дамы, — Мэтт толкнул Стайлза в плечо, заставляя того покачнуться. — Что, Стилински? Таблетки от СДВГ закончились? Что-то ты слишком дерганный сегодня. Папочка забыл погладить по головке перед школой?       Брайан заржал, играясь с ключами в руке.       — Да он просто перевозбудился. Слышь, Стайлз, какой-то бледный.       Стайлз аккуратно, почти благоговейно сложил распечатку вчетверо и сунул в задний карман джинсов. Он слышал этот мусор с первого класса. Слишком дерганный, слишком странный, умник и зануда. Мнение этих троих не стоило и плевка на раскаленном асфальте.       — Я спросил: кто это расклеил? — упрямо повторил он, глядя Мэтту прямо в глаза.       Мэтт сплюнул на асфальт в дюйме от кроссовок Стайлза.       — Какая разница кто? Кто-то, у кого есть яйца сказать правду. Город должен знать, что директор пустил к нам чокнутую психопатку, — Трой склонил голову набок, его губы растянулись в садистской ухмылке. — А ты чего так впрягаешься? Надеешься, что она тебе за это даст? Ты же понимаешь, что она просто больная сука? Самая настоящая шизоидная шлюха, которая сама вскрыла Брюса и остальных, чтобы посмотреть, что у них внутри. Такая же психованная тварь, как ее мамаша.       Последняя фраза еще висела в раскаленном воздухе, а правый кулак Стайлза уже летел в цель.       Это было похоже на очень плохое кино. Тяжелый кроссовок Брайана врезался Стайлзу под ребра, сбивая с ног. Воздух со свистом покинул легкие. Стайлз рухнул на колени, пытаясь закрыть голову руками. Мэтт, уже вскочивший на ноги с перекошенным от ярости лицом, подлетел и с размаху ударил его в живот. Они барахтались в пыли. Здоровяк грубо вздернул Стайлза за воротник — старая фланель с треском порвалась. Следующий удар Мэтта пришелся точно в скулу. Лопнула губа. В глазах вспыхнули белые искры, во рту мгновенно разлился железистый вкус крови.       — Будешь знать, как распускать руки, выблядок! — тяжело дыша, прошипел Мэтт. Он замахнулся для еще одного удара, метя прямо в нос.       — Эй! Что там происходит?! — раздался резкий крик.       Скрипнула открываемая дверь входу в спортзал.       Троица мгновенно замерла.       — Валим! — рявкнул Брайан, пнув ногой Стайлза на землю.       Стайлз лежал в пыли. Раскинув руки крестом на горячем асфальте, он уставился в слепящее синее небо. Какое-то время он просто слушал гул вентиляторов на крыше. А потом вдруг засмеялся — хрипло, отрывисто, балансируя на грани истерики. Лопнувшая губа тут же ответила острой, стягивающей болью. Смех оборвался шипением. Стайлз поморщился, слизывая с губы горячую солоноватую кровь, и прикрыл здоровый глаз. Отец, конечно, будет в бешенстве, когда увидит этот «набор художника» на его лице. Но если шериф узнает причину, он вряд ли станет читать нотации.       Стайлз наклонил голову и сплюнул на асфальт густой красный сгусток.       Он похлопал себя по карманам — смятый лист был на месте. Порванная рубашка болталась на плече, как лохмотья, все тело ныло от ушибов, но от своей затеи он отказываться не собирался. Стайлз подобрал валяющийся неподалеку рюкзак, закинул его на плечо и похромал обратно к дверям школы.       Часы над выходом показывали без десяти четыре.Сейчас у Терезы шел последний урок в тридцать второй аудитории — она заменяла кого-то из историков. Звонок прозвенит через двадцать минут. И она обязательно вернется в свой, тридцать первый кабинет, чтобы забрать сумку и проверенные тесты перед тем, как поехать домой.       Стайлз поправил сползший рюкзак и торопливо шел к лестнице.       Он дошел до кабинета литературы. Зашел внутрь. Там царил полумрак, сквозь жалюзи пробивались узкие полосы света. Стайлз тяжело опустился на парту в самом заднем ряду, сцепил дрожащие, сбитые костяшки в замок на коленях и стал ждать.