Список литературы на лето

      Школа Бейкон Хиллс после окончания уроков напоминала выброшенного на берег кита — огромное, гулкое, мертвое нутро, где каждый звук многократно отражался от выложенных плиткой стен и умирал в темноте коридоров. После шести вечера коридоры всегда казались декорациями к фильму, в котором давно отсняли все сцены, но почему-то забыли выключить свет. Тереза вернулась в свой кабинет только за одним — забрать вещи и уехать домой. Она не собиралась задерживаться здесь дольше, чем требовалось, чтобы сгрести со стола стопку ученических эссе на проверку. Ей хотелось просто закрыть дверь, повернуть ключ и оставить это место позади хотя бы до завтрашнего утра.       Она не стала зажигать верхний свет. Включила только небольшую лампу на учительском столе. Желтый круг выхватил из плотного полумрака зеленое сукно столешницы и красную ручку. Тереза методично перекладывала тетради в кожаную сумку. Стопка за стопкой. Движения были автоматическими, заученными годами. Гулкая тишина пустой школы давила на уши, но в то же время давала иллюзию безопасности. Здесь не было ни шепотков за спиной, ни косых взглядов коллег в учительской.       Кабинет литературы на втором этаже был погружен в густую, почти осязаемую тень. Единственным источником света служил уличный фонарь на парковке. Его мертвенно-оранжевый луч пробивался сквозь щели дешевых пластиковых жалюзи, нарезая пространство на узкие, пыльные полосы. В одной из таких полос, прямо на парте в заднем ряду, сидел Стайлз Стилински.       Ему было трудно дышать. Правая сторона его лица представляла собой месиво из наливающегося багровым синяка, распухшей скулы и засохшей корки крови под носом. Он сидел сгорбившись, уставившись в одну точку перед собой, словно пытался силой мысли прожечь дыру в зеленой поверхности школьной доски.       Тереза двигалась методично, привычными, заученными жестами. Собрала тетради, выровняла края коротким ударом о столешницу, убрала в портфель.       — Почему вы меня избегаете?       Голос прозвучал с задних рядов. Оттуда, где густые тени сливались с высокими книжными шкафами. Тереза замерла лишь на секунду, не отпуская бегунок молнии, а затем подняла голову.       На самой последней парте, у окна, сидел Стайлз. Окна выходили на запад, и уходящее солнце заливало его фигуру багровыми лучами, из-за чего он казался угловатым, почти плоским силуэтом. Он сидел неподвижно, сливаясь с комнатными тенями.       Тереза спокойно смахнула в пенал несколько ручек.       — Это бред, Стайлз, — ее голос прозвучал чуть хрипло, с непривычной ломкостью, словно связки еще не вспомнили, как работать в полную силу. Она потянула за собачку молнии на пенале. Резкий металлический звук разорвал тишину, показавшись слишком громким в пустом классе. — Я никого не избегаю. Мне нужно проверить сочинения к утру.       — Вы избегаете меня, — повторил Стайлз. Он чуть подался вперед, и багровый свет подчеркнул его прямую, напряженную спину. — Целый месяц. Вам страшно?       Тереза вдруг тихо рассмеялась. Звук получился сухим и колючим, похожим на хруст старой половицы. Стайлз не отвернулся. Из своего угла он видел побелевшие костяшки ее пальцев, вцепившихся в ремень портфеля, и напряженную линию плеч. Ей было физически некомфортно. Она хотела уйти. Но Стайлз знал: если он отступит сейчас, в этом пустом, остывающем классе, эта тема будет закрыта навсегда.       Тереза оперлась обеими руками о край учительского стола и наконец посмотрела прямо на него.       — Знаешь, совершенно неважно, что ты там увидел в моей голове, — тихо, но твердо сказала она. — Если такое, конечно, вообще возможно в реальном мире. Это ровным счетом ничего не меняет, Стайлз. Ни для меня, ни для этого города.       Она отпустила край стола и скрестила руки на груди.       — Все вокруг считают меня убийцей. Местному обществу так проще. Маленьким городкам вроде Бейкон Хиллз всегда нужен кто-то, на кого можно повесить вину, чтобы остальные могли спокойно ужинать и спать по ночам. И, знаешь... возможно, так оно и есть.       — Вы сами в это не верите, — спокойно отозвался Стайлз с задней парты.       — Я ни в чем не уверена, — перебила она, и в ее хриплом голосе проскользнула тяжелая, почти осязаемая усталость. — Я не знаю, что я видела в том лесу. Человеческий мозг — страшная штука, он мог выдумать что угодно, любую галлюцинацию, просто чтобы защитить психику от того, с чем не способен справиться. Я даже к собственному голосу сейчас привыкнуть не могу.       Тереза коснулась шеи кончиками пальцев.       — Каждый раз, когда я открываю рот, мне кажется, что звука снова не будет. Что я останусь немой.       Она замолчала. В тишине кабинета было слышно только глухое, ровное гудение старого трансформатора за окном да редкий шум машин с трассы.       — Я верю, что вы невиновны, — сказал Стайлз.       Тереза медленно подняла голову. На ее губах появилась слабая ухмылка. Она смотрела на парня, и в ее глазах читалась почти физическая боль, сглаженная взрослой иронией.       — Господи, — она покачала головой. — Еще месяц назад больше всего на свете я хотела, чтобы кто-нибудь сказал мне, что верит мне. Хоть кто-нибудь в этом чертовом городе. Я бы все отдала за это.       Она пожала плечами.       — А теперь я не чувствую ни радости, ни облегчения. Вообще ничего.       Тереза вышла из-за стола и сделала несколько шагов по проходу между партами, приближаясь к Стайлзу. Тень от ветки дерева за окном сместилась, и свет от уличного фонаря упал прямо на лицо Стайлза.       Она остановилась на полпути. Ухмылка мгновенно исчезла с ее лица, сменившись жесткой концентрацией.       Стайлз был сильно побит. Не просто задет в школьной стычке, а методично избит. Рассеченная бровь была стянута неаккуратным пластырем, на скуле расцветала массивная гематома, переходящая в желтизну, а губа запеклась темной коркой. Он сидел чуть ссутулившись, прижимая локоть к боку, и дышал неровно, словно каждое движение отдавалось болью в ребрах.       — Кто это сделал? — голос Терезы потерял отстраненную усталость, лязгнув металлом. Холодный, прямой тон взрослого, который берет ситуацию под контроль.       Стайлз отвел взгляд к окну. Его челюсть упрямо сжалась.       — Я не хочу об этом говорить, — глухо ответил он.       — Стайлз...       — Я сказал, что не хочу обсуждать это, Тереза.       Он впервые назвал ее по имени так обыденно, словно между ними больше не существовало школьной субординации. В этом городе грани стирались слишком быстро, когда дело касалось выживания.       — Побудьте со мной, — вдруг попросил Стайлз. Он не смотрел на нее, его взгляд все еще блуждал где-то на пустой парковке за стеклом. — Немного. Пожалуйста.       Мягко говоря, Стайлз был похож на бойцовскую собаку. На ту, которую вытащили из ринга после агрессивной, долгой схватки с более сильным противником. Взъерошенный, покрытый ссадинами, с потемневшими глазами, в которых плескалась холодная, совсем не детская усталость. Но под этими синяками, под сбитыми костяшками и грязной одеждой чувствовался упрямый стержень, который невозможно было сломать ни кулаками, ни страхом перед тем, что таилось в темноте.       Они сидели в тишине пустого класса. Два человека, которых окружающий мир давно списал со счетов. Между ними не было сказано больше ни слова, не было никаких лишних жестов, но в этой густой полутьме, сидя бок о бок, они делили ту степень откровенности, которая бывает только у людей, вместе заглянувших за грань нормального.       — Это правда?       Голос Терезы прозвучал ровно. Она сидела, глядя на свои сцепленные в замок руки, лежащие на поцарапанной крышке парты.       — То, о чем вы говорили в больнице. Что Скотт, Питер... и остальные. Что они умеют превращаться в монстров.       Стайлз не стал отшучиваться или менять тему. Он просто кивнул. Тереза откинулась на спинку стула. Взгляд ее потемнел, на губах скользнула слабая, скептическая улыбка человека, чей разум годами тренировали опираться только на факты, улики и криминалистические отчеты. Полицейская академия, ФБР, муторная работа с протоколами — все это сейчас бунтовало против того бреда, который происходил в ее жизни. В ее картине мира люди не обрастали шерстью, а по лесам не бродили железные марионетки. Разум тихо, но упрямо сопротивлялся этой новой реальности, пытаясь найти всему логическое объяснение.       Стайлз не стал с ней спорить. В конце концов, он сам прошел через стадию отрицания, когда впервые увидел, как его лучший друг обрастает шерстью и клыками под луной. Правда пробивает броню не сразу. Вместо того чтобы что-то доказывать, он залез во внутренний карман куртки, достал несколько сложенных листов бумаги и положил их на парту между ними.       Слабый свет настольной лампы упал на знакомые бланки. Это были копии ее личного дела. С печатями, датами, характеристиками из академии ФБР и медицинскими заключениями. Те самые бумаги, которые должны были лежать в закрытом архиве, а не в кармане школьника.       Тереза посмотрела на бумаги. Ее лицо почти не изменилось, только плечи едва заметно напряглись. Вторжение в чужое прошлое всегда неприятно, но она была слишком вымотана, чтобы демонстрировать возмущение. Она медленно протянула руку, взяла листы и пробежала глазами по строчкам. Упоминания о матери, клинике, рапортах отца.       Она не стала ничего комментировать. Просто сложила листы вместе и аккуратно порвала их сверху вниз. Затем сложила еще раз и снова разорвала. Когда рвать стало нечего, она сгребла эти куски, с силой смяла их в один плотный, жесткий шарик и сжала в кулаке.       Стайлз спокойно наблюдал за ней.       — Моя мама тоже была там, — буднично произнес Стайлз, будто рассказывал прогноз погоды. — В психиатрической больнице. У нее была лобно-височная деменция. Сначала она просто забывала слова. Потом начала забывать нас с отцом. А под конец... под конец у нее начались паранойя и галлюцинации. Ей казалось, что я пытаюсь ее убить.       Его профиль в тусклом свете казался резким, почти взрослым. Синяк на скуле выглядел темным пятном, но глаза были абсолютно ясными.       — Когда она умерла, мой отец сломался, — продолжил Стайлз, глядя на темное окно. Синяк на его скуле в желтом свете лампы казался совсем черным. — Он отличный коп, но тогда он начал пить. Я собирал пустые бутылки по всему дому, не видел его по вечерам, он закрывался в своей комнате и бухал. Но он смог вынырнуть. Взял себя в руки ради меня. Сейчас он не пьет, пашет на работе. Мы остались вдвоем, и мы заботимся друг о друге.       — Это... многого стоит, Стайлз, — тихо произнесла она, глядя в пустоту класса. — То, что он смог остановиться и выбрать тебя.       Стайлз дернул уголком разбитой губы.       — Почему школа, Тереза?       Тереза чуть нахмурилась.       — Что?       — Почему ты выбрала быть учительницей? — Стайлз чуть развернулся к ней всем корпусом. — У тебя был идеальный профиль. Почему английская литература в старшей школе вместо карьеры в ФБР?       Тереза отвела взгляд на бумажный шарик в своей руке. Она ответила заученной, привычной фразой, которую повторяла много раз:       — Я не видела в этом своей ценности. Ловить преступников — это не мое. Здесь, в школе, я приношу больше пользы, и преподавать у меня получается лучше.       — Это не так, — мягко, но уверенно возразил Стайлз. — Я читал твои характеристики из академии. Высшие баллы по криминалистике и анализу поведения. Люди с такими рекомендациями не бросают Бюро просто потому, что им разонравилось.       Тереза вздохнула. Она поняла, что привычные отговорки здесь не сработают. В присутствии Стайлза не было смысла строить фасады.       — Этого хотел мой дед, — голос ее стал суше, лишенный прежней теплоты. — И отец. Они были помешаны на династии Лавлессов. Дед в Бюро, отец — шериф.Они ждали, что я продолжу их дело, надену форму, возьму значок и буду маршировать в ногу. Я поступила туда просто по инерции. Чтобы они отстали.       Стайлз кивнул, принимая этот факт, но его глаза продолжали изучать ее лицо.       — Династия, значит.       — Именно.       — И ты бросила все это, бросила карьеру и сбежала сюда просто назло деду? — с легкой иронией уточнил Стайлз. Он чуть наклонился вперед. — Или, может быть, ты ушла из Бюро потому, что твоя подруга погибла при весьма загадочных обстоятельствах, а никто даже не попытался разобраться, что на самом деле произошло?       Тереза крепко закусила нижнюю губу. Взгляд ее застыл на старой грязи на полу. Тишина между ними растянулась, стала плотной и осязаемой.       Лавлесс не произнесла ни слова. В этом спокойном, долгом молчании был дан единственный честный ответ, на который она сейчас была способна. И Стайлз его принял.       Тишина в кабинете сгустилась, став похожей на плотную, тяжелую воду. Стайлз медленно поднял левую руку — ту, на которой костяшки уцелели чуть больше, — и мягко опустил ладонь Терезе на плечо. Черная ткань ее водолазки казалась синтетически холодной, резко контрастируя с жаром его кожи.       Она не отстранилась. Медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, Тереза подняла голову. В слабом свете настольной лампы Стайлз увидел, что ее глаза покраснели. Слезы стояли в них, не проливаясь, удерживаемые лишь чистым, упрямым усилием воли, как вода за треснувшей, но еще держащей плотиной.       — Не нужно, — тихо произнес Стайлз, глядя прямо на нее. — Не притворяйтесь железной, когда вы просто до одури устали. Хватит прятаться. И, пожалуйста, перестаньте всех отталкивать. Вы не должны вытягивать все это в одиночку.       Тереза смотрела на его разбитое лицо. Тонкая, едва заметная дрожь на ее губах плавно сменилась мягкой, снисходительной полуулыбкой. Эмоциональный переход произошел естественно и спокойно, защитный механизм встал на место с тихим щелчком хорошо смазанного замка.       — Ты слишком много на себя берешь, Стилински, — ее голос обрел ту самую привычную, легкую иронию, с которой она обычно вела уроки. — Это все стресс. У тебя же экзамены на носу. Ты, кстати, уже решил, в какой колледж будешь подавать документы? Тебе стоит сосредоточиться на своем будущем, а не на чужом прошлом.       Смена темы обожгла, как пощечина. Стайлз нахмурился, медленно убирая руку с ее плеча, словно натолкнувшись на стекло.       — Что вы обо мне думаете? — спросил он прямо. В его тоне не было привычного суетливого сарказма, только ровная, тяжелая откровенность.       Тереза чуть откинулась на спинку стула, складывая руки на коленях. Она окинула его спокойным, внимательным взглядом, лишенным всякого осуждения.       — Я думаю, что у тебя выдающийся интеллект, — ответила она без колебаний. — Твоя наблюдательность находится на очень высоком уровне, иногда даже пугающем. С твоим упрямством и маниакальной тягой к деталям из тебя выйдет отличный детектив. Или, если повезет, блестящий писатель-криминалист. Тот, кто препарирует чужую природу и понимает мотивы.       Стайлз упрямо поджал разбитые губы, чувствуя, как от обиды стягивает грудь. Он задал этот вопрос не для того, чтобы получить сухую выжимку своих талантов или бесплатный совет по профориентации. Ему нужен был живой человек, а она снова отгородилась от него учительским столом.       Тереза смягчилась. Ирония в ее глазах уступила место тихому, ровному пониманию.       — Я прекрасно понимаю, к чему ты клонишь, Стайлз, — мягко сказала она. — Но ты просто запутался. Адреналин, общие травмы и постоянная угроза часто мимикрируют под другие чувства. Они создают иллюзию близости там, где есть только общий страх.       Стайлз открыл было рот, но она остановила его коротким, плавным движением руки.       — Насколько мне известно, ты с начальной школы влюблен в Лидию, — продолжила Тереза, и в ее голосе не прозвучало ни капли насмешки, лишь спокойная констатация. — Красивая, умная девочка. Твоя ровесница. Вам есть о чем говорить и куда расти вместе. Попробуй добиться ее. По-настоящему попробуй, Стайлз. Направь эту свою наблюдательность в правильное русло.       Горячая, злая волна ударила в грудь. Стайлз сжал зубы, чувствуя, как пульсирует разбитая скула. Пропасть между ними была очевидна, но он не ожидал, что она укажет на нее так буднично и просто, лишив его возможности спорить. Она аккуратно упаковала его порыв в коробку с надписью «стресс и гормоны» и отложила в сторону. Ответить на это было нечего.       — Пойдем, — Тереза поднялась со стула, оглядывая его кровоточащую скулу. — Тебе нужно в больницу. Этот отек сам по себе не рассосется, а губу определенно придется зашивать.       Стайлз лишь молча кивнул, соглашаясь. Мысль о возвращении домой в таком виде вызывала тошноту. Он не хотел расстраивать отца. Не хотел видеть в глазах шерифа Стилински эту тяжелую смесь жалости и разочарования. Показаться ему сейчас означало расписаться в собственной беспомощности и слабости. Пусть лучше врач позаботиться о нем.       Тереза оставалась с ним все время. Она сидела на неудобном пластиковом стуле в углу смотровой, пока дежурный врач обрабатывал ссадины Стайлза и накладывал аккуратные швы на разбитую губу и разбитую бровь. Местная анестезия заморозила половину лица Стайлза, но он постоянно ловил на себе ее ровный, внимательный взгляд.       Врач закончил работу и вышел. Тереза тоже поднялась и вышла в коридор. Через стекло смотровой Стайлз наблюдал, как она достала телефон. Он не слышал слов, но видел, как ровно она держится, успокаивая шерифа, сглаживая углы и профессионально, без лишних эмоций диктуя адрес приемного покоя. Взрослая женщина, контролирующая ситуацию.             Вернувшись, она остановилась у его кресла.       — Твой отец выехал. Будет с минуты на минуту.       Стайлз тяжело поднялся. Отбитые ребра протестующе заныли. Лицо стянуло от свежих швов, во рту словно лежала горсть ваты.       — Спасибо, — тихо произнес он, стараясь не шевелить разбитой губой. — Дальше я сам.       Тереза коротко кивнула.       — Береги себя, Стилински.       Стайлз смотрел ей вслед. Внутри шевельнулось отчаянное, почти детское желание окликнуть, попросить остаться еще ненадолго — хотя бы до тех пор, пока в дверях не покажется отец. Но слова так и остались лежать на языке, запертые онемевшими губами. Он просто не успел. Автоматические двери мягко разъехались, а затем плавно сомкнулись за ее спиной, отсекая этот тяжелый вечер от завтрашнего дня.       После этого Тереза исчезла на долгих три года.