Список литературы на лето

      В железном шкафчике, долбясь о ржавую стенку, вибрировал телефон. Ззз-тах. Ззз-тах. Звук в пустой раздевалке казался оглушительным, похожим на работающую бормашину.       Лиам с остервенением содрал с ладони последний кусок липкого тейпа вместе с волосками и потянулся к сумке. Экран мобильного, треснутый по диагонали, слепил глаза ядовито-синим светом. Чат стаи разрывался от десятка сообщений, отправленных со скоростью пулеметной очереди.       Стайлз: КОД КРАСНЫЙ. Палата пустая.       Стайлз: Федералы оцепили всю больницу, у них там полная истерика.       Стайлз: Окно выбито. Орлицы нет в гнезде. Повторяю, орлица не в гнезде.       Скотт: Мы едем к приемному покою. Лиам, сиди в школе, держи периметр. Не выходи в лес один.       Лиам нажал кнопку блокировки. Экран погас, погрузив угол раздевалки в полумрак, но телефон в пальцах продолжал мелко, судорожно вздрагивать от новых сообщений. «Ее забрали», «маньяк», «вывезли».       Скоро новолуние, и все вне себя от стресса.       Данбар толкнул плечом дверь раздевалки, выходя в темный коридор первого этажа. Аварийные лампы под потолком гудели вразнобой, с задержкой на доли секунды. В конце коридора, там, где переход поворачивал к закрытому корпусу, в лицо подуло сквозняком. Воздух был холодным. Двустворчатые двери, ведущие в спортивный зал, были приоткрыты. В щель шириной с ладонь тянуло озоном.       Клац-клинк.       Звук донесся изнутри, многократно отразившись от высоких потолков и кирпичных стен.       Лиам сглотнул вставший в горле ком. Он надавил плечом на тяжелую, обитую дерматином створку и перешагнул порог.       Кроссовки Лиама липли к резиновому покрытию. В пустом спортзале пахло старой мастикой, хлоркой и выдохшимся потом из вентиляционных шахт. Огромные окна под потолком ловили блеклый свет уличных фонарей Бейкон Хиллз, нарезая темноту на косые серые полосы. За стеной монотонно гудел бойлерный узел.       Тереза сидела на третьем ярусе выдвижной трибуны, подогнув под себя босую стопу. Больничный халат из жесткой бязи топорщился на плечах, завязки на шее болтались свободными петлями. В пальцах она вертела тяжелую золотую зажигалку. Колесико со скрежетом разворачивалось под большим пальцем, высекая сноп коротких зеленых искр, которые тухли, не успев коснуться гравировки в виде русалочьего хвоста.       Лиам сделал два шага вперед, придерживая рукой тяжелую дверь, чтобы та не хлопнула. Накануне Скотт что-то говорил про новолуние, про пустые палаты и оцепленный этаж больницы, но Лиам не связывал эти вещи. Он сунул руки в карманы худи, прижимая локти к бокам — под левым ребром после тренировки саднило свежую гематому.       — Тереза? — позвал он.       Лавлесс не пошевелилась. Ее пальцы методично со щелчком открывали и закрывали крышку старой золотой зажигалки. Латунный бок артефакта тускло блестел в полумраке, выхватывая гравировку — хвост русалки, переплетенный с какими-то грубыми буквами. Этот звук — клац-клац — был единственным живым ритмом в зале. Лиам не знал, почему эта дешевая Zippo врезалась ему в память еще на уроках. Вещь выглядела слишком тяжелой, слишком старой для ее тонких запястий.       Он поднялся по деревянным ступеням трибуны, втягивая запах медикаментов и сырости.       — Эй. Тебя все ищут. Стайлз там с ума сходит, — Лиам коснулся ее плеча.       Тереза резко вскинула голову. Лиам увидел, как ее зрачки сжались в крошечные, едва заметные угольные точки, а белки налились густой, воспаленной краснотой. Кожа вокруг глаз потемнела, собравшись в глубокие, старческие складки. Лицо Терезы потеряло прежние живые контуры, будто из нее разом выкачали всю кровь.       Лиам инстинктивно отпрянул, но взгляд сам упал вниз, к ее босым ногам.       — На улице минус два, — сказал он. — У парней в раздевалке есть запасные куртки. Я принесу.       Тереза не подняла головы. Крышка зажигалки снова откинулась. Клац.       — Сколько литров в бутыли для кулера, Лиам?       — Чего? Ну... девятнадцать. Наверное.       — В учительской стояла почти полная. Я выпила ее до дна. За десять минут. — Она закрыла крышку и медленно провела пальцем по холодной латунной грани. — Каждый глоток всё равно, что шрапнель.       Лиам сделал шаг, и подошва кроссовка с липким чавканьем въехала в темную лужу. Носок ботинка зацепил желтое пятно желудочной пены. В холодном, пахнущем хлоркой воздухе спортзала от этой массы поднималось ощутимое парное тепло.       — Полиция всю больницу на уши поставила, — Лиам уставился на свои шнурки, избегая смотреть Лавлесс в лицо. — Тебя все ищут.       — В крови восемьдесят процентов воды, — произнесла она, пропуская его слова мимо ушей. — И электролиты. Глюкоза. Я подумала — логично же? Если обычная вода не помогает.       Рукава больничной бязи сбились к локтям, обнажая рваные раны. Кожа вдоль вен разорванная, полукруглыми рытвинами с четким, вдавленным следом человеческих резцов, достав крупные сосуды, лишь бы скорее добраться до источника питья.       Из этих кратеров все еще толчками выбивалась густая, похожая на топленое масло темная кровь.       Тереза кивнула вниз, на пузырящуюся от желудочной слизи лужу между своими босыми стопами, и снова издала этот каркающий смешок. Кожа на ее скулах натянулась, оголяя испачканные красным зубы в жутковатом подобии улыбки.       — Оказалось, меня тошнит от крови. Желудок жжет, будто батарейку сожрала, и выворачивает наизнанку с первого глотка.       Она попыталась засмеяться, но звук захлебнулся в новом спазме тошноты. Тереза судорожно согнулась пополам, упираясь изрезанными предплечьями в колени и тяжело, со свистом втягивала воздух.       Лиам шумно втянул воздух через зубы и попятился. Спина наткнулась на деревянный брус гимнастической стенки.       — У тебя... в машине аптечка есть? — выдохнул он. Плечи судорожно напряглись, палец сам собой нащупал телефон в кармане. — Есть же?       Тереза запрокинула голову. Белки ее глаз затянуло сплошной капиллярной сеткой, превратив в красные куски сырого мяса, а зрачки сжались до размера булавочной головки. Вокруг век залегли фиолетовые тени, похожие на кровоподтеки. Она большим пальцем откинула крышку Zippo. Большой палец крутанул кремень. В полумраке спортзала на секунду вспыхнула изумрудная искра, выхватив из темноты ее красные зубы.       А ее губы, сухие и потрескавшиеся, медленно поползли в ухмылке. Из горла вырвался короткий, лающий звук, больше похожий на кашель, чем на смех. По подбородку поползла розовая дорожка из слюны.       — Я без понятия, — прохрипела она и кивнула под ноги, на желтую рвотную массу вперемешку со сгустками. — Похоже, из меня так себе вампир, Данбар.       Лавлесс бросила взгляд на аварийный плафон, который цедил над выходом тусклый, болезненно-желтый свет. Ее зрачки пульсировали в такт ударам труб в стене. Черные точки рывками растеклись почти на всю воспаленную радужку, а затем резко сжались до размера булавки. При каждой пульсации зрачков из глаз Терезы пробивались капли крови.       Из ее горла вырвался рваный, шипящий скулеж. Она со всей силы вдавила основания ладоней в закрытые веки, буквально вминая яблоки внутрь черепа, будто пыталась раздавить их физически.       — Выключи... выключи этот гребаный свет!       В спортзале горел только один аварийный плафон над выходом.       Лиам попятился. Его лопатки уткнулись в мягкую защитную обшивку стены под кольцом.       Пальцы судорожно нырнули в карман худи, нащупывая холодное стекло телефона. Тереза теряла кровь. У нее был болевой шок.       — Я звоню Скотту. И медикам, — он провел большим пальцем по экрану. — Тебе нужна помощь.       Труба за стеной взревела снова: бах-БАХ.       Звук еще не успел растаять в воздухе, как пространство перед глазами смазалось.       Тень с пола метнулась вверх с такой скоростью, что воздух хлестнул по ушам. Ледяные, перемазанные засохшей кровью пальцы сомкнулись на горле Лиама, вжимая кадык в позвоночник. Воздух в легких мгновенно закончился. Телефон выскользнул из ладони и со звоном улетел куда-то в темноту по скользкому паркету.       — Только посмей... — лицо Терезы оказалось в девяти дюймах от его носа. От ее дыхания несло тухлым мясом. — Шею сверну.       Удушье ударило по нервам, отпуская тормоза. Инстинкт самосохранения вышвырнул зверя наружу без спроса: нижняя челюсть Лиама с треском пошла вперед, ломая и перестраивая кости лица. По скулам прорезалась жесткая шерсть, десны взорвались болью от лезущих клыков, а полумрак спортзала вспыхнул резким желтым фильтром. Он зарычал — утробно, вибрируя грудной клеткой, и вскинул руки, чтобы сорвать ее хватку. Оборотень толкнул Терезу, однако с таким же успехом мог попытаться сдвинуть бетонную сваю.       Железная стойка приняла спину Лиама с колокольным звоном. Вибрация ушла в бетон, щит под потолком жалобно задребезжал. Пол ударил в лицо: Лиам проехался скулой по лакированному дубу, оставляя на белой разметке липкую багровую полосу от разорванной губы. Легкие сжались в сухой комок, выталкивая вместо вдоха жалкий, сиплый свист. Какого хрена? В ней было от силы сорок килограммов — вес тощей дворовой собаки.       Лавлесс прижимала парня сверху, впечатав острые колени ему в бедра прежде, чем он успел сгруппироваться. Это не было тяжестью человеческого тела. На таз словно упала бетонная плита, вывернув суставы и ломая тазобедренную кость. Резкая боль прострелила по нервам до самых пяток и Лиам зарычал.       Ее правая рука взметнулась вверх. В желтом свете волчьих глаз Лиам выхватил только одну деталь — скрюченные, забитые запекшейся гнилью пальцы, нацеленные в углубление под его кадыком, туда, где бьется яремная вена.       Он выбросил ладонь навстречу, перехватив ее запястье в четырех дюймах от шеи. Вмял пальцы в холодную, скользкую от сукровицы кожу. Бицепсы Лиама вздулись, сухожилия на плечах натянулись до струнного треска, сжигая остатки кислорода в парализованных легких.       — Стой... — прохрипел он, выплевывая на ее бязевый подол розовую пену. — Тормози!       Тереза чуть склонила голову набок, точно разглядывая его с любопытством. Ее дыхание со свистом вырывалось через сжатые, испачканные красным зубы.       — Зачем? Назови хоть одну причину не вскрывать твою собачью глотку прямо сейчас.       Мозг Лиама буксовал в панике. Зверь внутри взвыл от первобытного ужаса: его фирменная ярость, весь этот подростковый психоз, которым он привык ломать соперников на поле, рассыпался в прах. Оборотень на полу физически не мог сдвинуть с места женщину в больничной ночнушке с казенным штампом на плече. Он держал ее руку обеими лапастыми кистями, но ее запястье неумолимо, миллиметр за миллиметром, опускалось к его горлу, давя с неотвратимостью гидравлического пресса.       — Скотт... Скотт приедет. И Стайлз. Мы... Стайлз ищет тебя. Он поможет.       Имя сработало как выдернутый рубильник.       Давление резко исчезло. Пальцы Терезы, секунду назад готовые вскрыть ему яремную вену, бессильно мазнули по кадыку.       Сквозь верхний ряд фрамуг, прорезая слоистую пыль спортзала, упал косой серо-синий луч. Он полз по лакированному дубу, как полоса прожектора в тюремном дворе, и на долю секунды мазнул Терезу по скуле.       Звук, который она издала, не имел отношения к человеческому голосу. Тонкий, вибрирующий визг сбитого животного, от которого у Лиама заломило корни клыков. Тереза рванулась назад, сваливаясь с его онемевших ног, и на четвереньках, срывая ногти о разметку баскетбольного поля, шарахнулась в глухую тень под нижний ярус трибун.       Лиам остался лежать в липкой луже из собственной слюны и чужой желчи. Желтый фильтр перед глазами рябил, челюсть ломило от волчьего оскала, но тело отказывалось подчиняться. Инстинкт, обычно толкающий рвать чужую глотку в ответ на агрессию, сейчас вжимал его в паркет, требуя притвориться мебелью. Там, в темноте за железными опорами, происходило что-то, стоящее вне иерархии хищников Бейкон Хиллз.       Из-под скамеек донесся хлюпающий, вакуумный звук. Так сапог вытаскивают из глубокой болотной топи. Затем — сухой треск ломающейся ветки.       В серый полусвет выдвинулась дрожащая, исполосованная порезами рука. На раскрытой ладони, среди розовых клочьев десневой ткани и густой слизи, лежали три желтоватых клыка. Средней длинны, изогнутые, с зазубринами на корнях, похожими на рыболовные крючки.       Тереза издала сдавленный, булькающий всхлип, но тут же снова засунула пальцы глубоко в рот. Лиам слышал, как ее давит рвотный рефлекс, как судорожно ходят лопатки под тонкой бязевой тканью, но она продолжала методично, рывок за рывком, вырывать из себя чужеродные куски.       Когда на баскетбольный пол с треском посыпалась целая горсть зубов, Тереза прильнула дрожащей рукой к полу, и ее стошнило. Алая жидкость ринула изо рта и с плеском расползлась.       Когти Лиама впивались в пол, оставляя на нем глубокие борозды. За стеной, в подсобке, мерно захлебывался старый бойлер — тук-шух, тук-шух, точно умирающее сердце. Из-под высоких рам тянуло ноябрьским сквозняком; холодный воздух оседал на взмокшей шерсти вдоль скул, но Лиам не мог заставить себя сделать полноценный вдох. В глотке стоял тяжелый, тошнотворный ком из запаха сырой меди и желудочной кислоты.       В голове билась одна и та же заезженная пластинка: «Что я скажу Скотту? Что я ему, мать вашу, скажу?». В словаре просто не существовало конструкции для отчета об учительнице литературы, которая ковыряла себе челюсть, сидя на разметке баскетбольного поля.       Тереза разжала ладонь.       Тонкие изогнутые зубы, похожи на рыбью чешую, с шепотом посыпались в темноту под нижний ярус трибун. Она провела тыльной стороной руки по подбородку, размазывая бурую слизь, и сделала шаг вперед, с шелестом отлепливая босые ноги от липкого пола.       Она раздвинула губы.       Лиам дернулся, вжимаясь лопатками в защитную обшивку стены. В ее истерзанных, кровоточащих деснах, ровно на тех местах, где секунду назад зияли рваные дыры, стоял ряд плоских человеческих резцов. Они сидели в сыром мясе криво, как наскоро вбитые гвозди, эмаль была перемазана красным, но это были обычные, тупые зубы.       — Линька, Данбар.       Она сплюнула на пол розовый сгусток.       — Выходят вместе с луной. Новые лезут к следующей. Похоже, ближайшие тридцать дней я проведу на детском пюре и конской дозе ибупрофена. Классная перспектива!       В полумраке, под одинокой желтой лампой аварийного стопа, Тереза медленно подняла голову. Чернота, минуту назад затапливавшая ее глазные яблоки до самых век, сошла. Словно грязную воду спустили в сток. Лопнули воспаленные капилляры, исчез бешено пульсирующий зрачок.       Она моргнула. Перевела взгляд с разметки баскетбольного поля на высокое, затянутое ночной паутиной окно, потом — на свои босые ноги.       — Почему мы здесь... Лиам?       Взгляд Терезы зацепился за его лицо. За жесткую, темную шерсть на скулах, за вытянутую челюсть и радужки, отсвечивающие в полумраке фосфорным желтым. Ее брови сошлись на переносице. Она издала короткий, нервный смешок и отступила на шаг назад, к складным трибунам:       — Хэллоуин только через три дня. Это ведь маска, правда?       Ее пальцы по старой, вбитой на уроках привычке метнулись к яремной впадине. Туда, где на кожаном шнурке всегда висела тяжелая латунная Zippo. Единственная вещь, которую она крутила в руках, когда нервничала перед классом.       Лиам смотрел только на нее. Коренной зуб с хрустом уже впивался в клык.       Зажигалка, еще некогда переливающаяся золотым, вздулась и почернела, словно ее достали из огня. Тереза ощупывала ее контуры с непониманием, проводя с нажимом подушечкой большого пальца по обугленной гравировке русалки. Зажигалка внезапно лопнула в руке, осыпавшись сквозь пальцы. На ладони остался лишь жирный угольный след.       Тереза с недоумением смотрела на растопыренные пальцы. В пустом зале слышалось ее свистящее дыхание вперемешку с мерными ударами старого бойлера за стеной.       Лиам с силой, через ноющую боль в суставах, подался вперед, доставая с треском свои когти из паркета. Он раздул ноздри, втягивая воздух глубоко в легкие.       Он почувствовал запах озона и близкой грозы.       Волчья шерсть на скулах и челюсти мгновенно вздыбилась, покалывая лицо. Волосы на затылке и макушке встали колом, наэлектризованные до треска в ушах — будто Лиам взялся за оголенный провод, и ток прошил мышцы до самых костей.       От Терезы Лавлесс больше не пахло человеком.