Медиа-ангел

      Ладно, это уже начинает всерьёз раздражать... — Винсент уже несколько дней безуспешно пытался «поймать» принцессу… то есть Чарли, как она просила себя называть. Она буквально избегала оставаться с ним наедине.       Винсент, разумеется, дал ей время обдумать ответ, но... он и представить не мог, что она будет тянуть так долго. Он-то полагал, что Чарли поплачет в подушку или в плечо своей подружки, а потом придёт к нему. Что ж, Винсент явно просчитался в оценке личности Адской принцессы.       Возможно, ему стоит пересмотреть своё мнение о дочери Люцифера.       Хотя, кто знает, может, ей просто стыдно за то, что она сделала с телами ангелов? Вполне вероятно. Ведь здесь, в Аду, она кажется самой «праведной», обладая чуть ли не ангельским характером.       М-да, звучит паршиво, но сейчас не об этом.       Честно говоря, Винсенту было даже любопытно, как Чарли умудрилась вырасти такой… нежной в тех условиях, в которых родилась. Шарлотта — это, по сути, тепличная роза среди сорняков, учитывая, насколько разительно она отличается от местного контингента.       Похоже, Люцифер и Лилит растили дочь в полной изоляции от внешнего мира. У неё напрочь отсутствуют социальные навыки, она совершенно не понимает человеческую психологию. Будь она обычным человеком, а не дочерью падшего серафима и первой грешницы, она бы и дня здесь не продержалась.       В любом случае, это не главное. Главное то, что из-за неё страдает сам Винсент, на которого давит Сэра, а на Сэру, в свою очередь, давят обитатели Рая и экзорцисты.       Одна сплошная головная боль. Добавьте к этому назойливых гостей отеля, среди которых затесался похотливый паук, чьё каждое второе слово — пошлость, и, как вишенка на торте, Винсент обзавёлся сталкером в лице Радиодемона.       Кстати о последнем: прямо сейчас он стоял у него за спиной, пока Винсент разговаривал с Эмили. Та, словно восторженный птенец, продолжала щебетать, пересказывая ему все события своего дня.       Эмили и Чарли, если вдуматься, очень похожи. В этой мысли не было ничего плохого, скорее даже наоборот — она казалась забавной. Обе были изолированы от общества, разница лишь в том, что одна родилась в Аду, а другая — в Раю.       Как только сияющая фигура Эмили исчезла за дверью в вестибюле отеля, где Винсент наконец-то попытался выкроить минутку, чтобы проверить почту (он отчётливо помнил, что одно из писем было от Сэры), тишина была нарушена знакомым голосом, полным статических помех.       — Позитивно трогательно, мистер Уиттман, — раздалось над ухом, сладко и ядовито. — Такая… отцовская забота о юном Серафиме. А с принцессой вы беседуете так, словно наставляете несмышлёное дитя. Любопытная модель поведения для небесного посланника. Неужели в вашей… кибернетической груди проснулся материнский инстинкт?       Этот ублюдок... — Винсент не обернулся. Медленно, с преувеличенным спокойствием он закрыл перед собой голографический интерфейс. Раздражение, копившееся внутри днями, наконец нашло свою цель. Но он не позволил ему вырваться грубо.       Кто знает, может, Винсенту стоит просто ударить током этого высокомерного придурка? Никого нет рядом, никто не увидит... Искушение было огромным, но...       Вместо этого он повернулся лицом к Аластору, и на его губах расцвела улыбка — безупречно вежливая, совершенно холодная и не затрагивающая глаз.       — Мистер Аластор, — начал он, и голос его был гладким, как лёд. Если бы взгляды могли убивать, Аластор умер бы уже сто пять раз за этот день. — Я всегда восхищался вашей… наблюдательностью. Она, несомненно, полезна для ваших радиопередач. Однако, — он слегка наклонил голову, и в его разноцветных глазах, скрытых за сенсором, блеснул профессиональный огонёк, — позвольте заметить, что ваши выводы о моих методах общения не только неуместны, но и основаны на весьма поверхностных наблюдениях.       Он сделал небольшую паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе.       — Моё взаимодействие с Эмили и принцессой Чарли продиктовано исключительно дипломатической необходимостью и стремлением к наиболее эффективному достижению целей моей миссии. Если это напоминает вам родительские паттерны, — Винсент мягко пожал плечами, намеренно приняв невинный вид, — то это, возможно, говорит больше о вашем личном опыте или… его отсутствии в здоровых межличностных отношениях, нежели о моих намерениях.       Винсент мог бы послать Аластора к чертям, но чувство профессионализма не позволяло ему опуститься до этого.       — Таким образом, — продолжил Винсент, и его улыбка стала чуть уже и острее, словно он намеренно провоцировал демона, — характер моих отношений с коллегами и представителями принимающей стороны — это исключительно моё дело и дело небесной администрации. Ваше же мнение по этому вопросу, как бы… живописно оно ни было представлено, не имеет ни малейшего практического значения и, честно говоря, начинает терять свою первоначальную… развлекательную ценность из-за постоянных повторений.       Он закончил, сохраняя безупречную, отстранённую осанку. Посыл был ясен: «Ты раздражаешь. Это не твоя территория. Заткнись». И всё это — в безупречной дипломатической упаковке, что бесило куда сильнее любой грубости. Винсент дал понять, что их словесные дуэли для него больше не увлекательная игра, а досадная помеха.       — О-о, Винсент.       Такая внезапная фамильярность дезориентировала. Аластор всё это время обращался к нему только по фамилии, но странно было то, что это обращение показалось Винсенту одновременно и правильным, и неправильным.       Но демон не выглядел ни оскорблённым, ни раздражённым. Напротив. Его красные глаза сузились в щёлочки, а широкая улыбка растянулась ещё сильнее, обнажая ряды острых зубов. Он не выказал того недовольства, на которое надеялся Винсент.       — О-о, Винсент, — повторил он, и имя на его языке прозвучало как-то по-новому: не фамильярно, а… собственнически. Словно он пробовал на вкус что-то давно забытое и находил это приятным.       У него что, память как у золотой рыбки? Зачем повторять моё имя дважды? — Винсенту крайне не понравилось это внезапное изменение в поведении Аластора.       Сам же Аластор сделал шаг вперёд, сокращая и без того малое расстояние между ними до опасного предела.       Винсент инстинктивно отступил на полшага, но его спина упёрлась в край высокого стола. Ловушка.       Аластор не обратил на это никакого внимания. Его взгляд, полный хищного любопытства, скользнул с лица вниз, к спине, к сложенным крыльям. Винсенту не понравился этот взгляд, поэтому он ещё плотнее прижал крылья к спине.       — Твои методы, конечно, твоё личное дело, — почти любезно согласился он, но голос его стал приглушённым, интимным, будто они делились секретом. — Но некоторые детали... они так настойчиво просят обсуждения. Взять, к примеру, эти... — Плавным, почти ласкающим жестом он провёл рукой в воздухе в сантиметре от контура сложенного крыла Винсента, не касаясь его. — ...восхитительные отростки. Они так сильно отличаются от тех пушистых, мягких штук, которыми щеголяют твои Небесные коллеги. Твои... они выглядят так, будто их выковали.       Винсент почувствовал, как по спине пробежал холодок. Его крылья, чувствительные, как продолжение нервной системы, сжались ещё сильнее.       С каких это пор его заинтересовали мои крылья? — промелькнуло в голове ангела.       — Не думаю, что это тебя касается, — отрезал он, и его голос, обычно такой ровный, прозвучал чуть резче, чем планировалось. — Мои крылья не являются общественным достоянием.       — О, я уверен, — парировал Аластор, и в его тоне зазвучала сладкая, ядовитая насмешка. — Но какое мастерство! Какая… индивидуальность! Эти линии, этот голубой свет... и эти крошечные, едва заметные красные крапинки. Как любопытно. Цвет, который так редко встречается в вашей безмятежной палитре.       Он сделал ещё шаг, и теперь Винсент был буквально пригвождён к столу.       Это уже переходит все границы приличия. Почему он вдруг стал таким тактильным? — лихорадочно соображал он.       — Позволь мне взглянуть поближе, — прошипел Аластор, и это не было просьбой.       Прежде чем Винсент успел хоть как-то среагировать, длинные и сильные пальцы демона сомкнулись на жёстком каркасе в основании его левого крыла. Хватка была ледяной и цепкой.       — Не трогай их, — прозвучал голос Винсента.       Но это был не его голос. По крайней мере, не тот, который все привыкли слышать. Он сорвался на низкую, хриплую, вибрирующую ноту. В нём затрещали помехи, будто на старой размагниченной плёнке. Он звучал изношенно, искажённо — как трансляция со сломанной радиостанции, едва пробивающаяся сквозь шум.       Даже самому Винсенту в этот миг собственный голос показался отвратительным и режущим слух.       И в то же мгновение под давлением руки Аластора крыло распрямилось. С резким механическим шипением оно распахнулось на полметра, задев мебель; голографические линии на его поверхности вспыхнули ярко-голубым, почти белым светом. В этом сиянии те самые детали, о которых говорил демон, стали видны как на ладони: стыки пластин, сложнейший узор и — да — крошечные, будто капли запекшейся крови, красные акценты в самых неожиданных местах.       Аластор застыл, не убирая руки с каркаса. Его глаза, пылающие багрянцем, жадно изучали каждую мелочь, каждую черту. Он был так близко, что Винсент чувствовал его дыхание.       — О-хо-хо, — тихо выдохнул демон с безмерным удовольствием, когда внезапный электрический разряд заставил его резко отдёрнуть руку от крыла.       Это было сделано скорее от неожиданности, чем от боли.       Разряд не был сильным — скорее предупреждение, резкий щелчок статики, вырвавшийся из-под пластин. Но этого хватило.       В красных глазах промелькнула не боль, а острейшее, живое удивление, мгновенно сменившееся ещё более алчным интересом. Он взглянул на свою слегка дымящуюся перчатку, затем на Винсента — так, будто только что обнаружил скрытый смертоносный механизм в скучной игрушке.       Ублюдок... — это была единственная мысль Винсента в тот момент. Вспыхнуло острое чувство брезгливости; хотелось немедленно вернуться в комнату и отмыться целиком.       Этого мига хватило. Электрический шок, исходящий от его собственного тела, встряхнул Винсента, разбивая паралич ярости и замешательства.       Искажённый, старый голос застрял в горле. Он сделал глубокий, натянутый вдох, чувствуя, как системы стабилизируются, а панели крыла, всё ещё широко распахнутые и ярко сияющие, начинают вибрировать в ответ на его внутреннюю команду.       С резким механическим жужжанием и серией чётких щелчков крыло начало складываться. Пластины скользили друг над другом в идеальном синхроне, голубые линии тускнели, пока вся структура снова не прижалась плотно к спине, вновь напоминая безупречный, нефункциональный плащ.       Свет погас. В вестибюле снова стало относительно темно, если не считать слабого сияния нимба Винсента.       Он выпрямился, отстраняясь от стола. Его лицо под искусственной кожей было бледным, но абсолютно бесстрастным. Сенсор скрывал любые эмоции, лишь уголки губ застыли в тонкой прямой линии.       Внутри всё дрожало — от унижения, от гнева, от леденящего страха перед тем, что только что проявилось в его собственном голосе. Но внешне он был ледяной статуей. Таким, каким должен был быть с самого начала.       Он медленно кивнул Аластору — короткий, почти незаметный, издевательски-извинительный жест.       — Прошу прощения за этот… непреднамеренный разряд, — произнёс Винсент, и голос снова стал его прежним голосом. Он отвёл взгляд. — Система иногда реагирует на неожиданные внешние раздражители. Сбой в протоколах безопасности. Этого больше не повторится.       Он не извинялся за то, что его трогали, потому что не должен был; это была не его вина.       — А теперь, если позволите, — продолжил он всё тем же бесстрастным тоном, — мне нужно закончить отчёт. Доброй ночи, мистер Аластор. Понятия не имею, как такая женщина, как Лоретта, могла вырастить такого сына... — Последнее предложение прозвучало тихо, едва слышно, но, вопреки всему, было услышано.       К великому несчастью самого Винсента.       Не дожидаясь ответа и не глядя на демона, чья улыбка теперь казалась натянутой (а оттого — шире, чем когда-либо), Винсент развернулся и ушёл.       Радиодемон, казалось, был ошеломлён, обдумывая брошенные слова.       Шаги ангела были ровными, уверенными, спина — прямой, а сложенные крылья не дрогнули ни на миллиметр.       Дверь в комнату закрылась за Винсентом с тихим, но окончательным щелчком.       Он устал — не столько физически, сколько морально.       Он прижался к двери спиной, наваливаясь на дерево всем весом, словно пытаясь унять дрожь, идущую изнутри, прямо от позвоночника, где крепились крылья. В абсолютной тишине комнаты он наконец позволил себе выдохнуть — долгий, прерывистый, неровный звук.       Винсент был в ярости.       Это прикосновение. Холодные пальцы на каркасе. Вторжение. Чувство отвращения и чистой ненависти. Аластор был интересной и в чём-то даже завораживающей личностью, но...       Это не меняло того факта, что Аластор — чёртов сталкер, которому, похоже, доставляет удовольствие давить на чужие болевые точки.       Почему сталкер? А как ещё объяснить то, что всё время пребывания Винсента здесь этот демон следовал за ним как тень?       Впрочем, может, Винсент просто слишком вымотан и накручивает себя.       Он резко оттолкнулся от двери и направился в ванную. Не зажигая верхний свет, остановился перед большим зеркалом, повернулся к нему спиной и, не глядя на своё отражение, скомандовал голосовую активацию.       Крылья раскрылись с мягким шипением во всю ширину, заполнив собой всё пространство небольшой комнаты. Голубые линии пульсировали ровным светом.       Винсент взял специальный спрей-очиститель для деликатной электроники — бесцветную жидкость без запаха (подарок Мэтта). Методично, с почти болезненной тщательностью, он начал протирать каждую пластину, каждый шов, каждую линию подсветки на левом крыле.       Там, где были пальцы Аластора. Он тёр до тех пор, пока матовая белая поверхность не стала безупречно чистой, сияющей, стерильной.       Всё ещё недостаточно чисто. Он сосредоточился на крошечных красных крапинках — сейчас они казались ярче, будто воспалёнными. Он прошёлся по ним с особым вниманием, хотя и знал, что это всего лишь пигмент в ламинате, часть конструкции. Но это не помогало.       Странное, раздражающее ощущение — холодное, цепкое, чужое — никак не желало смываться.       Хоть где-то подарок Мэтта пригодился... Закончив с чисткой, он сложил крылья и наконец поднял глаза на своё отражение. Лицо в зеркале было бледным, глаза под сенсором остались такими же, как прежде.       Но в ушах всё ещё звенело эхо. Эхо его собственного голоса. Того, другого. Хриплого, рвущегося, старого. И всегда ли его глаза были такими? Да. Всегда. Он просто снова перегружен мыслями.       — Системный сбой, — пробормотал он в пустоту, и его обычный, бархатистый голос прозвучал неубедительно даже для него самого.       Он вышел из ванной, скинул пиджак, расстегнул ворот рубашки и рухнул на кровать, уставившись в тёмный потолок. Тело казалось тяжёлым, как свинец, а в голове была лихорадочная пустота. Мигрень — верная спутница стресса — начала давить на череп с новой силой.       Удивительно, но в последнее время мигрень почти не давала о себе знать. Это был хоть какой-то крошечный плюс в горе минусов.       Точно... отчёт для Сэры... — всплыло в сознании, словно из густого тумана. Да. Нужно отправить отчёт. Ежедневный, подробный, полный оптимистичной полуправды и умолчаний о реальном положении дел.       О том, как дочь Люцифера избегает ответственности. О том, как олень-демон преследует его с маниакальным интересом.       Почти как Мэтт, только с другой внешностью, характером, и без крыльев и нимба.       Он повернулся на бок, к тумбочке, где лежал планшет. Голографический экран вспыхнул в темноте, ослепительно ярко. Он открыл черновик письма.       — Глубокоуважаемая Высший Серафим Сера, — начал он печатать механическими, заученными движениями. — Сегодняшний день в отеле «Хазбин» был посвящён дальнейшему наблюдению за групповой динамикой и методами реабилитации... — Как же это бесит.       Аластор всегда смотрел на него так, будто видел призрака. Словно смотрел на кого-то другого. Винсенту это совсем не нравилось.       Пальцы замерли. Он тупо уставился на мигающий курсор. Внутри всё сжалось. Он не мог. Не сейчас.       — Ладно, чёрт с ним, закончу позже, — в конце концов, Сэра ведь не распнётся на месте, если он не пришлёт ей один несчастный отчёт вовремя?       Винсент просто немного отдохнёт, а потом примётся за работу; если возникнут вопросы — он что-нибудь наплетёт Сэре.       Винсент выключил планшет, сунул его на тумбочку и рухнул на спину, прикрыв глаза ладонью. Тьма под веками была густой, но покоя не приносила.       — Лоретта... — прошептал он в пустоту, и это имя стало глотком чистого воздуха в этой душной комнате. Мысль о её спокойной, тёплой улыбке, о кухне, пропахшей джамбалайей, успокаивала.       — Мне нужно развеяться. Срочно. — Винсент тяжело вздохнул и поднялся.

***

      Земля. Воздух здесь был густым, тяжёлым и... грязным.       Не в плане греха, а буквально — запах выхлопных газов, пыли, миллионов жизней и их отходов. Обычный день в мире смертных. Ничего нового.       Винсент стоял в длинной очереди в одной из бесчисленных кофейнишек, затерянных среди стекла и бетона большого города. Его ангельские атрибуты были тщательно скрыты: крылья втянуты и замаскированы специальным полем, имитирующим обычную спину под простым тёмным пальто; нимб деактивирован; сенсор над глазами заменён на обычные очки в квадратной оправе.       Что бы там ни говорили, зрение Винсента не было таким уж идеальным, как можно было ожидать. Звучит как бред, но что поделать? Иногда он носил линзы, но чаще — очки.       На первый взгляд — просто высокий, немного отстранённый мужчина в дорогой, но неброской одежде.       Винсент делал это нечасто. Спускаться в мир смертных было строго запрещено. Но иногда — в те редкие моменты, когда давление Небес или самой Сэры становилось невыносимым, а беспокоить Лоретту не хотелось — он находил лазейку.       Короткий самовольный прыжок вниз, в этот шумный мир с хаотичными запахами, который он когда-то, по всей видимости, так хорошо знал. Ведь он в нём родился, жил и умер.       И каждый раз его поражало одно и то же.       Он смотрел сквозь стёкла очков на людей вокруг. На девушку, уткнувшуюся в телефон и едва не влетевшую в дверь. На мужчину, который пять минут орал в трубку, используя исключительно мат и обсуждая «стратегию креативной синергии брендов». На бариста с мёртвыми глазами, который трижды переспросил имя клиента и всё равно написал на стакане какую-то нечитаемую галиматью.       Они действительно стали… тупее, — промелькнуло в голове. Без злобы, скорее с умеренным интересом и лёгкой брезгливостью. Не в интеллектуальном плане — технологии-то шагнули вперёд. А в плане… осознанности. Внимания. Способности быть «здесь и сейчас».       Они жили через посредников — экраны, алгоритмы, упрощённые сценарии. Их эмоции казались такими же плоскими и одноразовыми, как стаканчики в их руках.       Довольно иронично, учитывая всё.       Очередь продвинулась.       — Что вам предложить? — спросил бариста, не поднимая глаз.       Если присмотреться к парню за стойкой, можно было заметить расфокусированный взгляд, красные белки и... едва заметную тонкую белую дорожку?       Серьёзно? Прямо на работе? — Винсент на секунду разочаровался в новом поколении ещё сильнее.       — Двойной эспрессо. Больше ничего, — наконец произнёс он. Его голос прозвучал неестественно тихо и ровно на фоне общего гула.       Пока заказ готовился, он наблюдал за молодой парой, спорящей о том, кто забыл дома паспорт для какой-то, по его мнению, совершенно ненужной процедуры.       Неужели я был таким же? — мелькнула мысль, неприятная и заставившая его поморщиться от отвращения. Таким же поверхностным?       — Двойной эспрессо! — окликнули его.       Он взял маленький обжигающий стаканчик, чувствуя жар сквозь картон. Расплатился наличными — бумажками. (Откуда он взял деньги — отдельная история, не требующая объяснений).       Винсент вышел на шумную улицу, где звуки сливались в один сплошной рёв: гул машин, обрывки музыки из чужих наушников, голоса.       Он сделал глоток — горько, крепко, но со странным послевкусием. Впрочем, лучше, чем ничего.       И тут, когда он уже собирался свернуть в более тихий переулок, его слух уловил нечто, резко выбивающееся из общего фона.       Винсент замедлил шаг. Инстинктивно повернул голову на звук.       Прямо посреди улицы назревала какая-то заварушка; в центре был то ли знаменитость, то ли сумасшедший фанатик-проповедник.       Сквозь толпу Винсент сумел разглядеть две фигуры.       Один — высокий, тощий, в чём-то вроде жилета без рукавов? Скажем так, тёмно-серая рубашка с нелепыми пышными рукавами.       Но больше всего внимание привлекла вторая фигура. Винсент прищурился. Длинные закрученные чёрно-белые полосатые рога, торчащие из-под парика, натянутого на голову. Полоски на клочке красной кожи, мелькнувшей в хаосе. Хвост, который яростно хлестнул по асфальту, прежде чем его втянули обратно.       Бес. Чистокровный бес из Ада. О, великолепно. Неужели Люцифер настолько забил на свой народ и соглашение с Небесами?       А потом обе фигуры впихнули в белый фургон.       Сцена длилась секунды. Дверь фургона захлопнулась с глухим стуком, взревел мотор, и машина сорвалась с места, растворяясь в потоке транспорта.       Винсент стоял неподвижно. Он всё ещё сжимал стакан кофе в руке, но напиток окончательно потерял вкус. Вопросов была масса: как бес попал на Землю? Что он тут забыл?       Винсенту нужно было доложить об этом, но... сразу возникнет вопрос: как он об этом узнал? Объясняться с Сэрой — та ещё морока.       Винсент медленно поднёс стакан к губам, сделал ещё глоток. Кофе был холодным и отвратительно горьким. Он развернулся и пошёл дальше, в противоположную сторону.       — Каждый день — новая проблема. — Он выкинул недопитый кофе в урну — всё равно дрянь. Нужно было возвращаться, но перед этим он намеревался покурить и посмотреть на метеоритный дождь.       Прошёл час или два; Винсент, честно говоря, не считал.       Он нашёл тихую крышу заброшенного склада на окраине. Сверху сквозь лёгкую дымку городского смога слабо мерцали редкие звёзды. Он снял очки, аккуратно убрал их в футляр и закурил.       Какое-то время он просто смотрел вверх, наблюдая за падающими звёздами. Было приятно просто стоять здесь, глядя в ночное небо.       Не самая лучшая привычка, но по-своему помогала.       Винсент сделал последнюю затяжку, раздавил окурок о бетон и активировал протокол возврата. Тихое, почти неразличимое гудение наполнило пространство вокруг.       — Пора возвращаться.       Воздух дрогнул, и прямо перед ним открылась узкая вертикальная щель сияющего холодного света — портал. Он шагнул в неё, и человеческий мир растворился в белой пустоте.       В следующий миг он уже стоял в тёмном, тихом вестибюле отеля «Хазбин». На Земле прошло немного времени; здесь была глубокая ночь. Где-то на стойке регистрации гудела лампа, отбрасывая неровные тени. Он с облегчением вздохнул, скидывая пальто, которое тут же трансформировалось обратно в привычный пиджак. Он чувствовал усталость, лёгкую тошноту от незаконного прыжка и дикое желание просто провалиться в сон.