Выживший

Судя по часам, время перевалило за полшестого утра. В бункере этого, конечно, хрен заметишь — ни окон, ни щелей, одна тусклая лампа жужжит, как муха в банке, и свет от неё такой, будто мир давно уже не требует ярких красок. Привык. Ко всему привыкаешь. Даже к этому полусвету, который не разгоняет темноту, а просто делает её чуть более серой. Ваня проснулся первым. Это было в его характере — подниматься затемно, ещё до того, как мир окончательно проснётся. В старой жизни он всегда вставал раньше всех, пил кофе, смотрел в окно и думал о чём-то своём. Сейчас окон не было. Но привычка осталась. Она вообще странная штука — привычка. Ты думаешь, что всё, старый мир сгорел вместе с городами, а она берёт и остаётся. Сидит в позвоночнике, в каждом позвонке, и командует: вставай, мать твою, в шесть утра, потому что так надо. Даже если никуда не надо. Даже если единственное место, куда ты можешь пойти — это бетонная коробка, полная оружия и тишины. Он не спеша и аккуратно поднялся с кровати, стараясь не скрипеть. Пружины матраса жалобно вздохнули, но не выдали. Саня спал в углу на своей койке, дышал тяжело, размеренно, иногда всхрапывал — тем самым храпом, который в казарме бесил всех, а сейчас казался единственным живым звуком в этом царстве мёртвой тишины. Ваня усмехнулся про себя. Храпит — значит, жив. Значит, всё нормально. Пока. Он вышел в главный зал и остановился. Арсенал, который они натащили за последние вылазки, занимал уже полкомнаты. Ваня смотрел и гордился. Не тем глупым, детским восторгом, когда хочется хлопать в ладоши, а тем глухим, тяжёлым чувством, которое бывает у мужика, когда он понимает: теперь ты вооружён не хуже целого взвода. Теперь ты не просто выживающий. Теперь ты — сила. Семь ручных пулемётов ПКП «Печенег» стояли на сошках, развёрнутые к выходу, как на параде. Ещё пара РПК — для всяких случаев, для тех ситуаций, когда тяжелый пулемёт тащить лень, а автомата мало. Два десятка «калашей» — у большинства с подствольными гранатомётами, чёрные, масленые, пахнущие железом и смертью. Шлемы, бронежилеты, разгрузки, приборы ночного видения, аптечки — всё на месте, аккуратными стопками, будто на складе перед войной. Только войны уже нет. Есть только её последствия. Гранатомётов РПГ-26 — одноразовых таких, штук тридцать — лежали ровными рядами, как консервные банки. Три РПГ-7 тяжёлых, к ним три ящика выстрелов. Ящик ручных гранат — РГД-5 и Ф-1, «лимонки» короче, те самые, которые в старых фильмах показывали. Отдельный ящик ВОГ-25 для подствольников. Десяток винтовок АС ВАЛ и ВСС «Винторез» с оптикой, для бесшумных дел — чтоб враг умер раньше, чем поймёт, откуда прилетело. Четыре СВД снайперки, с прицелами, с сошками. Патронов — ящики, цинки, россыпь. Три ПТРК «Фагот» с несколькими ящиками зарядов к ним. Серьёзный набор. Ваня постоял, посмотрел. Потом подошёл к стене, присел на корточки и достал из ящика один из пистолетов — «ПМ», старый добрый Макаров, который не подводил никогда. Покрутил в руках, проверил магазин, щёлкнул затвором. Всё работало. Всё было готово. Он убрал пистолет обратно и задумался. С того момента как по России шарахнули сразу несколькими ядерными боеголовками, прошло около полутора месяцев. Радиация почти распалась и исчезла — как Санёк и предполагал. Он оказался прав. Опять. Ваня уже привык, что Саня почти всегда оказывается прав, и это бесило ровно настолько, насколько и успокаивало. Бесило — потому что спорить хотелось. Успокаивало — потому что если Саня прав, значит, они ещё могут выжить. Западные войска вторглись на территорию европейской части России. Успели захватить всё, что не уходило дальше Чебоксар. Остальные области ещё держали хоть какую-то оборону, давали отпор. Люди, у которых не было ничего, кроме старых автоматов и злости, вставали насмерть. И это работало. Ваня слышал об этом от редких выживших, которые иногда натыкались на их убежище. Но это продлилось недолго. Спустя ещё один месяц западные войска дошли почти до Урала, а потом сказали себе: всё, хватит, навоевались. Больше половины подразделений НАТО понесло огромные потери. Их просто перемололи. *«Знаешь, в чём главная подлянка войны? Не в том, что ты можешь умереть. Смерть — это быстро, это даже облегчение в каком-то смысле. Главная подлянка — в том, что ты начинаешь привыкать. К выстрелам. К трупам. К крови на асфальте. К тому, что сегодняшний друг завтра может оказаться врагом, а сегодняшний враг — единственным, кто не выстрелит тебе в спину. Ты привыкаешь, и это становится нормой. А когда становится нормой — ты перестаёшь быть человеком. Ты становишься функцией. Частью механизма. Винтиком в большой мясорубке, которая крутится сама по себе, и никто не знает, как её остановить. И самое страшное — ты даже не хочешь её останавливать. Потому что если она остановится — наступит тишина. А тишина страшнее войны. В войне хотя бы понятно: ты или тебя. В тишине — ничего. Только ты и твои мысли. А мысли в новом мире — самый опасный враг. Они не спят. Они не умирают. Они сидят в затылке и ждут, когда ты ослабеешь, чтобы напомнить: ты всё равно умрёшь. Вопрос только в том, когда. И что ты успеешь сделать до этого.» Местные жители начали потихоньку вылазить на поверхность. Сначала робко, по ночам, боясь каждого шороха. Потом — смелее. Потом стали сколачивать заново сёла, строить общины, возрождать жизнь. Люди — они как сорняки. Сколько ни трави, сколько ни жги, всё равно полезут. Потому что жить хочется всегда. Даже когда кажется, что уже незачем. Саня и Ваня находились в казанской области. Люди строили поселки, пытались наладить быт, но частные охранные фирмы — или те, кто себя так называл — регулировали это по-своему. Убивали людей как скота. Забирали еду, воду, женщин. Строили свои порядки, в которых не было места тем, кто не умел стрелять. Вот тут Саня с Ваней и поняли: пора действовать. Сидеть в бункере, набитом оружием, и слушать, как где-то наверху убивают таких же выживших — это не защита. Это трусость. Прикрытая благими намерениями, но трусость. И они начали надумывать план. Тут проснулся Саня. Он заворочался, заскрипел койкой, потом сел, протёр глаза и уставился в пустоту. Пару секунд просто сидел, как статуя, собирая себя по кусочкам. Потом моргнул, посмотрел на Ваню и окликнул: — Слышь, Вань, че сидишь? О чём думаешь? Ваня не обернулся. Стоял у стены, рассматривая ровные ряды гранатомётов. — Да так… Я тут наверх ходил, пока ты дрых. Воздух совсем свежий стал, даже не фонит. Ничего не чувствуется. Вот думаю: что делать будем против этих америкосов или кто они там. Против тех, кто остался. Сказал Ваня, особо не вылезая из размышлений. Голос его звучал глухо, будто он разговаривал не с Саней, а с самим собой. — Ну, надо думать. Отряд колотить. — Саня встал, потянулся, хрустнул шеей. — Давай знаешь как поступим. Там под сидухами в «Тигре» броники были. Щас оденемся в комуфляж. Ты берёшь пулемёт и четыре гранатомёта РПГ-26. Ещё себе на вторую руку «калаш» семьдесят четвёртый, к нему подствольник цепляешь. И гранат пять берёшь. По две ручные. Штук пятьсот патронов к «калашу» и второй короб на пулемёт. Бери, зарядимся по полной. Он говорил быстро, чётко, как на инструктаже перед боевым выходом. Ваня слушал, кивал, запоминал. — И поедем в один из этих посёлков. Людей себе в отряд завербуем, переговорим с тем, кто у них там за мэра. Только там не политик, а дядька, который по понятиям живёт. Как бы странно ни звучало. И возможно, у них есть оружие. Давай собирайся. И это — сухпай возьми. Я щас пулемёт подниму. Саня прицепил подствольник к своему «калашу», проверил, как защёлкивается, дёрнул затвор. Металлический лязг разлетелся по бункеру, заставив Ваню вздрогнуть. — Понял тебя, — сказал Иван и начал одевать полный экип на себя. --- Они грузились быстро, молча, без лишних слов. Саня вытащил ручной пулемёт на улицу, оставил в кустах у входа. Потом спустился обратно, взял рюкзак с боекомплектом — тяжёлый, лямки впились в плечи. Вылез, подобрал пулемёт, закинул всё в салон на задние сиденья «Тигра». Потом вытащил броник из-под кресла в машине. Чуть повозился, надевая — бронежилет оказался в самый раз, подогнал лямки, затянул липучки. Броник сел как родной. И Саня вдруг почувствовал, как будто вернулся в те беззаботные дни контракта в Африке. Как он смеялся с ребятами — больше половины которых сейчас погибли. Смеялись, дурачились, спорили о том, у кого лучше подогнан экип. А теперь их нет. Саня аж зубами скрипнул от этой мысли. Навалилось — тяжело, давяще, как бетонная плита на грудь. Он закрыл глаза на секунду, выдохнул и прогнал воспоминания. Нельзя. Сейчас нельзя. Если начнёшь вспоминать — развалишься. А разваливаться некогда. Тут вышел Ваня — весь обвешанный, как новогодняя ёлка. Четыре гранатомёта РПГ-26 за спиной, автомат через плечо, в руках сухпаёк и подсумок с магазинами. Выглядел он так, будто собрался в одиночку штурмовать позиции целой армии. — Давай кидай всё в салон и бери броник. Я за пулемётом, а ты веди, — сказал Саня. — Как скажешь, — кивнул Ваня. Саня открыл дверь, залез в салон, откинул люк на крыше и оказался у пулемёта. Ветер сразу ударил в лицо — холодный, колючий, с запахом гари и прелых листьев. Саня прильнул к прицелу, проверил сектор обстрела. Всё чисто. Пока. — Поехали! — крикнул он. Машина рыкнула двигателем и тронулась. --- Выехав из города, оказались в лесопосадке. Дороги здесь почти не было — только колея, оставленная кем-то до них. Свежие следы от шин вели в глубь леса, присыпанные лёгким покрывалом снега. Первый снег в этом новом мире. Раньше Саня любил первый снег. Выходил на улицу, подставлял лицо, ловил ртом холодные хлопья. Сейчас он смотрел на эту белую пелену и не чувствовал ничего, кроме пустоты. Они выехали на дорогу, которая привела их к озеру. Саня хлопнул по крыше кабины — стоп. Ваня заглушил мотор. Тишина. Только ветер шуршал в голых ветках, да где-то далеко каркнула ворона — единственная живая душа, которую они слышали за последние часы. Саня вылез из люка, спрыгнул на землю, протянул Ивану пулемёт и один гранатомёт. Сам закинул за спину РПГ, надел рюкзак. Проверил автомат — магазин на месте, патрон в патроннике. Всё как надо. — Отправились на разведку, — сказал он и первым шагнул в лес. Шли молча. Снег скрипел под ногами, ветки цеплялись за одежду, старались задержать. Саня то и дело поднимал руку — стоп, прислушивался. Вроде тихо. Вроде никого. Они вышли к озеру. Оно уже схватило морозом и покрылось тонкой коркой льда. Саня посмотрел на следы — свежие, человеческие, вели от воды вглубь леса. Кто-то был здесь недавно. Может быть, сегодня утром. Может быть, час назад. — Пошли, — прошептал он и свернул на тропинку. Шли ещё минут двадцать. Лес постепенно редел, и наконец они выбрели на поляну. Оттуда открывался вид на небольшую деревеньку. Дома — старые, покосившиеся, но стояли. Кое-где виднелись столбы дыма — кто-то топил печи. Значит, жизнь была. С первого взгляда — никакой активности. Но Саня достал бинокль, прижал к глазам, подкрутил фокус. И увидел: молодой парнишка колол дрова, какой-то старик нёс вёдра с водой к дому. — Вань, тут есть люди. Давай за мной! — сказал Саня, поднимаясь с одного колена и махая рукой. Выдвинулись короткими перебежками. От дерева к дереву, от куста к кусту. Пригибаясь, хотя сверху никто не стрелял. Привычка. Въелась в подкорку. Подошли ближе к деревне, решили зайти через проходную. И тут — откуда, Саня даже не заметил — на них выскочил молодой парнишка с ружьём. Старое, проржавевшее, но в руках держал уверенно. И с ходу: — Эй, бэле мля! Вы кто такие? А ну-ка валите отсюда! Сказал пацан, вскидывая ружьё. Ствол смотрел прямо в грудь Сани. Саня даже не вздрогнул. Спокойно, как учили, как делал сотни раз, он подошёл, отвел ствол в сторону и сказал: — И тебе доброго дня. Кто здесь старший? Пацан опешил. Видимо, не ожидал, что незнакомец с пулемётом за спиной будет вежливым. — А ты мне кто, чтобы на вопросы такие отвечать? Я тебя ща, бля… Вдруг грубый мужской голос прервал его: — Эй, Ренат! Успокойся, не видишь — они не стреляют, даже оружие не вскинули. Значит, убивать никого не хотят. Подошёл мужичок в потертой солдатской шинели. Лицо заросшее щетиной, глаза уставшие, но цепкие. Он отодвинул парня и спросил у Сани спокойно, без страха: — Вы к кому, ребята? — Нам бы старшего. Кто здесь всем заправляет. — Ага. А для чего вам старший? — Ну вот приведешь нас к нему — мы ему и поведаем, для чего и зачем пришли. Ваня стоял в стороне, не планировал вступать в дипломатический диалог. Перебирал пальцами ремень пулемёта, глазами шарил по сторонам. Вычислял возможные позиции снайперов, пути отхода, места для засады. Старая привычка — никогда не расслабляться в чужой деревне. Мужик медлил. Минуту. Пять. Смотрел то на Саню, то на Ваню, то на оружие, которое висело на них, как часть тела. Потом всё-таки решил — отведёт. — Пошли, — буркнул он и развернулся. Повёл. Саня шёл следом, ловил на себе косые взгляды. Пацаны в деревне выглядывали из-за углов, шептались, показывали пальцами. Но никто не стрелял. Уже хорошо. Подошли к хижине. Саня велел Ване ждать у входа. Зашёл. Мужик за ним, сказал: — Ахмед, тут к тебе парень пришёл. Говорить, хочет… Из соседней комнаты донеслось: — Пусть заходит. Саня прошел в комнату. За столом сидел Ахмед. Лысый, бородатый, похож на чеченца. Глаза цепкие, как у снайпера. Руки — большие, жилистые, в татуировках. Сидел спокойно, почти расслабленно, но Саня сразу понял — этот человек опасен. Не потому, что у него есть оружие. А потому, что он умеет ждать. — И кто же к нам пожаловал? И какими судьбами тебя занесло сюда, парень? — буркнул Ахмед, чуть улыбнувшись. Саня чуть посмотрел на Ахмеда вопросительно. Тот спохватился: — Ах да. Встал, протянул руку: — Меня зовут Ахмед, я тут всем заправляю. — Александр. Или просто Саня. Снял перчатку, пожал руку Ахмеду. Рука у того была твёрдая, сухая, с костяшками, которые ломали чужие челюсти. — Так какими ты судьбами у нас? — Я пришёл как бы за просьбой. Но она имеет выгоду для нас обоих. — Хм. И что же за просьба? — Нам нужны люди для формирования отряда. У нас есть бронемашина и достаточное количество оружия, чтобы наводить жуть на окопавшихся и не дававших вам спокойно жить окупантам. Ахмед задумался. Почесал бороду. Потом посмотрел Сане прямо в глаза — долго, пристально, изучающе. Такие взгляды обычно бывают у тех, кто привык оценивать людей на предмет — убить или не убить. — Хм. Интересное предложение. Саня его прервал: — Извините, вы случаем не служили в Третьей штурмовой бригаде спецназа ГРУ? Ахмед удивился. По-настоящему, не притворно. — Нет. С чего такие догадки? — Просто вы похожи на одного моего сослуживца. Ахмед помолчал. Переварил услышанное. Потом кивнул. — Чтож, я могу выделить вам пока что пять человек. Парни надёжные, смелые и сильные. Проверенные. Не раз стреляли, не раз в разведку ходили. Не подведут. — Пять — это уже что-то, — Саня улыбнулся. Первая улыбка за сегодняшний день. Кривая, усталая, но настоящая. Ахмед крикнул: — Шура, иди сюда! Приведи мне ребят, которые вчера рыбаков из соседней деревни выпасли, из засады. Саня насторожился: — Извините, что вмешиваюсь, а что за деревня и что за засада? — Да какой-то хер, вроде как Ахмедом зовут. Он такой отбитый наглухо — багучи какой-то. В одну ночь пять наших человек голыми руками завалил. Но сейчас он куда-то в район Екатеринбурга ушёл, тоже кошмарит этих америкосов. Ну и слава богу, только дальше от нас. — Вот оно как. Значит, мы не одни идейные такие. Дай бог, пересекусь с ним. — Не знаю, как по мне — он отбитый какой-то. Но своё дело знает. Вошли пятеро парней. Молодые, лет по двадцать пять — тридцать. Один вытер нос рукавом кофты, спросил, не здороваясь: — Че звал, Ахмед? И что за тип с пулемётом у входа стоит? — Так вы едете с этим парнем. — Ахмед указал на Саню. Парни переглянулись. — Эй, Ахмед, ты че, с ним ехать? Зачем и для чего? — Так вы взяли, завалили тех рыбаков, что засаду устроили. Вот теперь будете валить америкосов. Но не из ружей, а из автоматов и пулемётов. — Ого. Вот это спасибо, Ахмед! — парень аж просиял. Видно было, что сидеть в деревне и ждать, пока кто-то придёт и убьёт — надоело до чёртиков. — Ну тогда мы поехали, — сказал Саня, пожимая руку Ахмеду. — Спасибо за доверие. Не подведём. — Смотрите мне. — Ахмед посмотрел строго. — Если с парнями что случится — я найду. Даже если вы в другом конце страны будете. — Понимаю. Не случится. Саня вышел. Парни за ним. — Вань, попёрли. Вот наши ребята. Пулемётчик, который показался сначала странным, теперь в их глазах был весёлый парниша. Улыбался, похлопывал по стволу пулемёта, как по любимой собаке. Вышли из деревни, отошли метров на двести, свернули в лес на узкую тропинку. Шли молча. Только снег скрипел под ногами да ветер шуршал в ветках. Вышли на поляну, где Саня оставил машину. Выгнали «Тигр» из кустов, открыли двери, посадили парней. Саня залез за пулемёт, Ваня скинул пулемёт в ноги парням, сел за руль. Приехали на базу. Ваня спрятал машину в обрушенном дворе — том самом, который они присмотрели ещё в первую вылазку. Заглушил мотор. — Так, парни. Залазите сейчас вон в ту вентшахту, спускайтесь вниз, открываете герму снизу, заходите. Потом спускаемся мы. Всё поняли? Один, видимо главный среди пацанов, высокий блондин с цепкими глазами, ответил: — Да, всё поняли. — Ну и ладушки. Спустились. Саня с Ваней следом, закрыли герму. Завели пацанов в главный зал. Ребята охренели. Стояли, открыв рты, и смотрели на ровные ряды оружия, на ящики с патронами, на гранатомёты, на пулемёты, на снайперские винтовки с оптикой. В их глазах читалось одно: этот мужик не врал. Он реально был готов к затяжной партизанской войне. *«Война — это не только про пули и взрывы. Война — это ещё и про то, как ты смотришь на человека и решаешь: свой или чужой. Свой — тот, кто не выстрелит первым. Чужой — тот, кто может выстрелить. А есть ещё третьи — те, кто никогда не стрелял и не будет. Они обычно умирают первыми. Потому что война не терпит нейтралитета. Война требует выбора. И ты либо выбираешь сторону, либо война выбирает тебя — в качестве мишени. Эти пятеро парней, которые сейчас стоят передо мной с открытыми ртами, они сделали свой выбор ещё тогда, когда завалили тех рыбаков из засады. Они выбрали сторону. Свою сторону. И теперь они здесь. И я должен сделать так, чтобы они не пожалели. Потому что если они пожалеют — мы проиграли. Не войну. Войну мы уже проиграли, когда бомбы упали на города. Мы проиграем что-то другое. Веру в то, что ещё можно что-то изменить. А без этой веры — зачем вообще вставать по утрам?» — Так, ребята, обустраивайтесь. Вон в той комнате спальные места. Вон там медпункт. Тут склад. Там служебка. Резервуар с водой есть, пить можно, но не желательно. Саня снял с себя снарягу. Разгрузка, подсумки, броник — всё скинул на пол, выдохнул с облегчением. — И так же — вот вам поесть. Газовая плита, разогреете. Потом спать, завтра тяжёлый день будет. Выдал каждому по банке каши с тушёнкой и бутылку воды. — Крысятничество жёстко карается. Смотря что спиздил. А лучше ничего не пиздить, а спросить. Ну а если уж спиздил — меняйте на себя. Буду судить по всем армейским традициям. А именно: либо пальцы сломаю об табуретку, либо жёсткий норматив по физухе будет задавать тот, кто спиздил. Но надеюсь, вы не такие. Всё, располагайтесь. И да — оружие не трогать, пока я не скажу. Всё, давайте. Повернулся к Ване: — Вань, толкнёшь утром как проснёшься. И ушёл в комнату с кроватями. Лёг на свою любимую койку — ту самую, на которой спал с первого дня в бункере. Укрылся тёплым спальником, пахнущим пылью, старым потом и чем-то ещё — то ли страхом, то ли надеждой. Саня закрыл глаза. Перед внутренним взором всё ещё стояли лица парней. Молодые. Горячие. Такие же, какими они с Ваней были лет десять назад. До всего этого. До бомб, до радиации, до мёртвых городов. Он стал думать, как будет завтра нагружать пацанов. Физуха, стрельбы, тактика. Учить их работать в группе, прикрывать друг друга, не паниковать под огнём. Учить тому, чему учили их когда-то. Всё, что знал сам — передать им. Потому что если не передашь — они умрут. А если умрут — значит, зря всё. И тут тихо так сказал, сам себе, почти беззвучно: «Страх — это не позор. Позор — когда он мешает делать то, что должен. Каждый мужчина боится. Кто говорит, что нет — врёт. Боится потерять, боится умереть, боится, что не справится. Но разница между трусом и воином не в том, что один боится, а другой нет. Разница в том, что делает страх с тобой. Трус — он сворачивается в клубок, забивается в угол и ждёт, пока всё кончится. А воин — он берёт свой страх, сжимает его в кулак и идёт вперёд. Потому что если не идти — ничего не изменится. А если ничего не изменится — зачем ты вообще выжил? Зачем тебя не убило той бомбой, если ты просто собираешься сидеть и ждать смерти? Смерть и так придёт. Она всегда приходит. Вопрос не в том, умрёшь ты или нет. Вопрос в том, что ты сделаешь до того, как она придёт. Успеешь ли ты что-то изменить. Поможешь ли кому-то. Станешь ли тем, кем хотел стать, пока мир не сгорел. Или так и останешься просто выжившим. А выживание — это не жизнь. Это отсрочка. Жизнь — это когда ты делаешь что-то, ради чего стоит просыпаться по утрам. Даже если утро теперь — это просто серый свет, пробивающийся через трещины в бетоне.» И отрубился. Ваня ещё долго сидел в главном зале, смотрел на пятерых парней, которые уминали тушёнку и шёпотом переговаривались. Они были напуганы. Это было видно по глазам. Но они были здесь. Они не сбежали. Значит, есть шанс. Ваня выключил свет, лёг на свою койку и долго не мог уснуть. Ворочался, смотрел в потолок, слушал, как дышат во сне новые люди. Чужие пока. Но завтра станут своими. Или нет. Война всё расставит по местам. Завтра будет новый день. И неизвестно, что он принесёт.