Выживший

.Саня очнулся от грубого толчка в плечо — такого резкого, что позвоночник прострелило от поясницы до затылка. Он не спал, нет. Он провалился в ту особую пустоту, куда уходят солдаты между боями, когда тело отключается само, без спроса, без разрешения. Эта пустота пахла сырым бетоном, старыми бинтами и чужой кровью, которая намертво въелась в доски нар. Перед ним стоял Ваня. Хмурый. Невыспавшийся. Но уже на взводе — это читалось в напряжённых скулах, в том, как пальцы сжимали край самодельной койки, в том, как зрачки сузились, хотя в подвале было темно. Ваня не спал. Ваня вообще спал мало — может, три часа в сутки, может, два. Говорил, что боится пропустить момент. Саня не переубеждал. Такие, как Ваня, либо становятся лучшими, либо умирают первыми. Пока что Ваня был лучшим. — Вставай, командир. Хватит дрыхнуть. Саня рывком сел на кровати. Позвоночник хрустнул — суставы работали как несмазанный механизм. Вокруг, на сбитых из досок нарах, досыпали вчерашние пацаны. Пятеро. Зелёных ещё. Тех, кого он нашёл в посёлке, куда приехал просто набрать бойцов. Он вспомнил тот день. Посёлок Ахмеда прятался в лесной чаще, в трёх километрах от разбитой трассы — старые дома с покосившимися крышами, землянки, блиндажи, замаскированные так, что даже с дрона не разглядишь. Саня приехал туда на разбитой «Ниве», с одним автоматом и тремя магазинами. Без карты. Без связи. Почти без надежды. Ему сказали, что в этом посёлке живут люди, которые ещё не сдались. Которые ещё готовы драться. Ахмед, старый волк, встретил его на въезде. Смотрел долго. Молча. Потом спросил: «Зачем пришёл?» Саня сказал: «Воевать». Ахмед усмехнулся. «Воевать все хотят. А умирать?» Саня не ответил. Потому что правда была в том, что он уже умер. В Глуховке. Вместе с матерью. Вместе с теми, кто не успел выбежать из дома. С тех пор ходил и воевал. Как живой труп. Ахмед это понял. Потому что сам был такой же — по глазам, по голосу, по тому, как ставит кружку с чаем. Он привёл Саню во двор. Там стояли пятеро. «Выбирай», — сказал Ахмед. Саня не выбирал. Он посмотрел в глаза каждому. И сказал: «Всех». Ахмед кивнул. «Забирай. Они хорошие. Просто ещё не знают, что война — это не подвиги. Война — это грязь, кровь и бессонница. Ты их научишь». Ахмед правил посёлком как падишах — без пафоса, без свиты, просто потому, что все знали: если Ахмед сказал — значит, так надо. Он не просил. Он не уговаривал. Он смотрел своими выцветшими глазами и ждал. И люди делали. «Пацаны, которых я тебе даю, — сироты. Нет, не совсем. Отцы у них есть. Матери. Но они их предали. Ушли к натовцам. Продали посёлок за обещание безопасности. А безопасности нет. Ты же знаешь. Натовцы не держат слово». Саня кивнул. Он знал. Он видел, как «обещанная безопасность» превращается в воронки от авиабомб. Видел своими глазами. В Глуховке. В других местах, которых уже нет на карте. «Они хотят мстить, — продолжал Ахмед. — Но не умеют. Научи их. И когда они убьют своего первого врага — они станут твоими навечно. Не моими. Не чьими-то ещё. Твоими. Потому что первая кровь — она как первая любовь. Не забывается». Саня тогда не понял до конца. Теперь — понимал. Глядя на этих пятерых, которые спали вповалку на грязных нарах, он понимал, что Ахмед отдал ему не просто бойцов. Ахмед отдал ему семью. Или то, что от семьи осталось. Потому что своя семья у Сани сгорела в Глуховке. Вместе с домом. Вместе с матерью. Вместе с детством. Никто из пятерых не шелохнулся. Даже во сне они держались напряжённо — сжатые челюсти, руки в кулаках, дыхание поверхностное. Город выжег из них всё лишнее. Ахмедовы леса сделали из мальчишек зверей. Но настоящими хищниками им ещё предстояло стать. Саня бесшумно поднялся. Натянул штаны. Шагнул в главный зал следом за Ваней. Пол под ногами был холодный — бетонная плита, в которую въелись масло, кровь и ещё бог знает что. Саня наступил босой ногой на осколок стекла, не поморщился. Вытащил. Даже не посмотрел — наощупь. Потом потянется. Потом замотает. Сейчас не до того. Он закипятил воду на старой газовой плите. Плита гремела конфорками, шипела, никак не хотела давать ровный огонь — но вода закипела. Саня бросил пакетик в металлическую кружку. И вдруг замер. Он увидел раковину. Вчерашние консервные банки не валялись где попало — они лежали аккуратной стопкой. Вилки, ложки отмытые. Не просто сполоснутые, а именно отмытые — до блеска, до того самого блеска, который бывает только у солдата, понимающего: грязь убивает быстрее пули. Саня смотрел на эти банки и вспоминал Ахмеда. Тот тоже требовал чистоты. «Грязный солдат — мёртвый солдат», — говорил он, когда Саня только пришёл в посёлок, шатаясь от усталости и голода. Ахмед не дал ему еды. Не дал воды. Он дал ему ведро, тряпку и сказал: «Отри казарму. Потом поговорим». Саня отмывал полы три часа. Ахмед смотрел. А потом налил чаю и сказал: «Теперь ты свой». — Хорошее качество, — процедил Саня, кидая пакетик в кружку. — Как давно я не пил настоящего чая. Опять эта дрянь. Он врал. Чай был обычный — «Принцесса Нури», дешёвый, с химическим прикусом. Но Саня не мог позволить себе пить нормальный чай. Нормальный чай расслаблял. А расслабляться на войне нельзя. Даже когда пьёшь чай. Особенно когда пьёшь чай — потому что именно в такие моменты приходит смерть. Выходит из-за угла. Садится напротив. И смотрит в глаза. — Нормальный чай, — буркнул Ваня, покосившись на недовольное лицо Санька. Ваня знал, что Саня врёт. Ваня знал много чего — например, что Саня мог бы пить самый лучший чай, если бы захотел. В городе оставались склады, магазины, подвалы, где лежали тоннами продукты. Но Саня выбирал эту дрянь. Сознательно. Как выбирал вонючие носки вместо новых. Как выбирал рваный бушлат вместо камуфляжа «мультикам». Потому что комфорт убивает. Потому что солдат, который привыкает к хорошему — перестаёт быть солдатом. А солдат, который перестаёт быть солдатом, становится трупом. — Пора поднимать пацанов, — сказал Саня, отхлебнув обжигающую жижу. — Будем искать местных хозяек — тех, кто работает на натовских уродов. Допросим. Вытащим инфу. А потом… Он замолчал. Потому что то, что он хотел сказать, не укладывалось в слова. Потому что слова были слишком слабы для того огня, который горел внутри. Он снова увидел Ахмеда. Тот сидел в своей землянке и перебирал чётки. Смотрел сквозь Саню, сквозь стены, сквозь время. «Ты злой, — сказал Ахмед. — Это хорошо. Злой живёт дольше доброго. Но не будь слишком злым. Злость ослепляет. А слепой воин — это труп, который ещё не знает, что умер». — Выжигать их надо, — произнёс Саня вслух. — Нет. Таких рвать надо. Драть на куски. Просто. Он сжал кружку так, что костяшки побелели. Металл жалобно скрипнул. Ещё чуть-чуть — и кружка бы сломалась. Но Саня разжал пальцы. Не сейчас. Сейчас нельзя. Сейчас нужно быть холодным. Как лёд. Как та вода, которой он умывался по утрам у Ахмеда в посёлке, разбивая корку в бочке. Ваня вынырнул из своих мыслей. Он смотрел на Саню и видел — тот уже ушёл туда. В то место, где не было ни жалости, ни сомнений, ни «а правильно ли мы делаем». Только расчёт. Только холодная, методичная, почти математическая жестокость. Ваня видел, как Саня убивал. Видел, как Саня допрашивал в подвалах тех, кто сдавал своих же натовцам за банку тушёнки. И каждый раз внутри всё обрывалось — потому что тот, кто это делал, и тот, кто пил с ним чай полчаса назад, были разными людьми. — Сань, чай допьём — и поднимем. — Давай заваривай. Я пока шмотки с армейки найду. Натаскали достаточно. Саня подошёл к стеллажу. Стеллаж был самодельный — трубы, доски, проволока. Всё, что нашли в разрушенном военторге на выезде из города. Но на нём лежало всё, что нужно для маленькой, но злой армии. Камуфляж. Бронежилеты. Шлемы. Саня провёл пальцами по ткани — старая, выцветшая, кое-где прожжённая форма. Но форма есть форма. Она защищает не столько от пули, сколько от мысли «я гражданский». А мысль «я гражданский» убивает быстрее, чем любой калибр. Он набрал несколько стопок. Аккуратно сложил на сколоченном из старых досок столе. И в этот момент из соседней комнаты донеслись звуки. Возня. Мат. Звон металла. Пацаны встали сами. Без помощи. Без команды. Без того, чтобы кто-то дёргал их за плечо и говорил «подъём». Саня замер, прислушиваясь. Среди голосов он узнал каждого. Тот, с басом — Керим, самый старший из пятерых, двадцать два года, но выглядит на все сорок. Тот, кто матерится тонко и зло — Руслан, шестнадцать, мать продала натовцам за выездную визу. Тот, кто молчит даже сквозь стены — Дауд, семнадцать, отец расстрелян за отказ сотрудничать. Остальных Саня пока не различал по голосам. Но научится. Он научится различать их по дыханию, по шагам, по тому, как они берутся за оружие. Потому что они — его стая. И он — их вожак. Через минуту пятеро вышли в зал. Заспанные. Но уже насторожённые. Глаза щурились — не от света, а от привычки вглядываться в темноту. Руки висели вдоль тела, но пальцы были чуть согнуты — готовые схватить оружие. Саня отметил это. И мысленно поблагодарил Ахмеда. Старый волк знал, кого отдаёт. Эти не дрогнут. По крайней мере, сегодня. — О, вы уже встали, — усмехнулся Саня. — И без нашей помощи. Похвально. Усмешка вышла кривой. Но настоящей. Потому что Саня действительно был доволен — хотя никогда бы в этом не признался. — Значит так: быстро организуете себе жратву. Не переедайте. Будет задание. Парни зашуршали банками, загремели котелками. Кто-то уже вскрывал тушёнку, кто-то разводил кипяток для каши. Саня наблюдал краем глаза — двигались быстро, без лишних движений. Как будто всю жизнь этим занимались. Хотя ещё неделю назад, в посёлке Ахмеда, они не знали, с какой стороны открывать консервный нож. А Саня с Ваней сели снаряжать магазины. Патроны. Пулемётные ленты. Работали молча. Чётко. Как заведённые. В подвале стоял запах оружейной смазки — резкий, металлический, тревожный. Саня любил этот запах. Он напоминал ему о том, что он всё ещё жив. Что он всё ещё может защищать. Что он всё ещё может убивать. Он посмотрел на пацанов. Керим уже жевал галеты, прожёвывая сухую муку с таким видом, будто это самый вкусный ужин в его жизни. Руслан пил воду из фляги и смотрел в одну точку — наверное, вспоминал мать. Дауд молча чистил автомат, хотя тот был идеально чист. Остальные двое — близнецы Алик и Рашид — молча сидели в углу, прижавшись друг к другу плечами. Их отец ушёл к натовцам первым. Мать — следом. Близнецы остались у Ахмеда. Им было по пятнадцать. Самые молодые. Самые опасные. Потому что в пятнадцать лет ты не боишься смерти. Ты боишься только одного — что не успеешь отомстить. — Так, пацаны, — сказал он, поднимаясь. — Вот вам автоматы. Саня раздал четыре АК-ма. Автоматы были старые, потёртые, с чужой кровью на прикладах — но рабочие. Саня лично проверял каждый ствол. В тире, который они оборудовали в подвале разрушенной хрущёвки. Каждый пацан сделал по тридцать выстрелов. Кто-то попал в мишень. Кто-то — нет. Но автомат не подвёл ни разу. Это главное. Пятому, самому крепкому, Саня вручил «Печенег». Пулемёт был тяжёлый. Металл пах гарью и старым порохом — видно, повидал виды. Керим — а пулемёт достался именно ему, самому старшему, самому широкоплечему — взял оружие, и его руки дрогнули. Всего на секунду. Но Саня заметил. — Тебе, Керим, автомата не обломилось. Зато пулемёт. Ты самый здоровый — доверяю тебе работу пулемётчика. Керим кивнул. Молча. Но Саня видел — в глазах мелькнуло что-то. Страх? Нет. Ответственность. Пулемётчик — это не просто «стреляю много». Пулемётчик — это тот, кто прижимает врага к земле. Тот, кто даёт остальным возможность маневрировать. Тот, кто принимает на себя первый удар. Ахмед говорил, что Керим спас посёлок, когда натовский дрон засёк их позиции. Керим выбежал под огонь, схватил зенитную установку и сбил дрон с плеча. Рискуя жизнью. Рискуя всем. Сбил. После этого у него полгода болели уши — контузия. Но он выжил. Раздали боекомплект. Магазины. Коробки с патронами. Гранаты. В комнате запахло железом и потом — тем самым запахом, который бывает только перед боем. Когда адреналин уже ударил в кровь, но страх ещё не прошёл. Когда ты уже не гражданский, но ещё не солдат. Когда ты стоишь на пороге. — Нас семеро. Делимся: две двойки и одна тройка. Первым номером идёт пулемётчик. Вторым — кто-то с автоматом. Все остальные — со мной. Саня говорил быстро, чётко, без лишних слов. Каждое предложение — команда. Каждая команда — движение. Пацаны слушали, не перебивая. Даже дышали в такт. — И самое крутое, — Саня высыпал на стол приборы ночного видения. Стол взорвался зелёным и чёрным — ПНВ лежали кучей, переплетаясь ремешками, поблёскивая линзами. Трофейные. Натовские. Саня притащил их после вылазки на базу снабжения, где пришлось зачистить три этажа и потерять одного человека. Того человека звали Тимур. Он был из посёлка Ахмеда. Двоюродный брат Керима. Тимур прикрыл Сане спину, когда они выходили с базы. И получил пулю в затылок. Натовский снайпер. Саня его нашёл. Через три дня. В соседнем квартале. Уже неважно. Пацаны схватили приборы. Кто-то даже охнул от неожиданности — потому что видел такие только в интернете, на картинках. А тут — настоящие. Работающие. Которые позволяют видеть в темноте как днём. Саня подождал, пока парни наладят ремешки, пока каждый проверит, что прибор крепко сидит на шлеме. — Сейчас берёте консервы на три дня. Идём пасти этих чертей. Давайте, шевелитесь! Живо! Саня закинул рюкзак за спину. Рюкзак был тяжёлый — сухой паёк, вода, боеприпасы, аптечка. Лямки врезались в плечи. Но Саня не поправил. Боль напоминала о том, что он живой. Повесил на спину «Винторез». Бесшумная снайперская винтовка. Его любимая игрушка. Саня провёл пальцами по прикладу — гладкое дерево, тёплое, как живое. Сколько жизней забрал этот ствол? Саня не считал. Считают либо садисты, либо психиатры. Саня не был ни тем, ни другим. Он был карателем. Повернулся к группе: — Каждый берёт по две РГД-5 и две Ф-1. Всем понятно?! Парни молча кивнули. Руки уже не дрожали — привыкали. Организм приспосабливался к мысли, что сейчас он пойдёт туда, откуда можно не вернуться. И эта мысль переставала быть страшной. Она становилась привычной. — И по одному РПГ-26 на брата. По посту не стрелять — пизды дам лично. Рации: одна на группу. Запасные батареи. Совковые лопаты — каждому. Через пять минут жду наверху. Саня вылез на улицу вместе с Ваней. Воздух ударил в лицо — холодный, колючий, с запахом гари и смерти. Город был мёртв. Не тот город, который заснул. А тот, который убили. Разрушенные дома, сгоревшие машины, воронки от бомб — всё это было покрыто пылью и пеплом. Как будто кто-то огромный провёл по земле ластиком. Ваня завёл машину. Двигатель зарычал — громко, зло, привлекая внимание. Но кого привлекать? Вокруг ни души. Только ветер шуршит по битому стеклу. Только где-то далеко, за линией горизонта, гудят натовские дроны. Через пару минут из подвала высыпали парни. Обвешанные оружием. Злые. Готовые рвать глотки. Саня посмотрел на них — и увидел себя. Десять лет назад. Такой же молодой, такой же злой, такой же уверенный, что смерть обойдёт стороной. И такой же глупый. Потому что смерть не обходит никого. Смерть выбирает случайных. Смерть не разбирает, кто прав, кто виноват. Смерть просто приходит. И забирает. — Загружаемся! — рявкнул он, залезая внутрь. Машина рванула с места. Первую двойку высадили у охотничьего магазина. Здание было полуразрушено — стены в трещинах, крыша провалилась, витрины разбиты. Но крыша ещё держалась. Пацаны залезли наверх — глазастые, молчаливые, почти сливающиеся с бетоном. Саня знал: с этой точки простреливается вся улица. Хорошее место. Смертельное место. Он посмотрел на них через бинокль. Руслан и Дауд. Два самых злых. Два самых молодых. Руслан поправил ремень автомата, Дауд достал снайперскую винтовку — СВД, старая, ещё советская, но бьющая безотказно. Они замерли на крыше, как два изваяния. Исчезли. Стали частью руин. Вторую двойку — в центре, у развалившейся больницы. Ваня и Керим затаились там, как волки в норе. Больница была старой, ещё советской постройки — толстые стены, узкие окна, подвалы, где можно спрятаться от артобстрела. Идеальное место для засады. Идеальное место для того, чтобы ждать. Саня видел, как Ваня махнул ему рукой. Коротко. Один жест. «Всё в порядке. Занимаем позицию». Саня кивнул. Хотя Ваня не мог его видеть. Кивнул сам себе. Последняя точка — уцелевший квартал. Саня загнал машину внутрь, снял с неё станковый пулемёт, затащил на второй этаж торгового центра. Пулемёт был тяжёлый — «Корд», двенадцатый калибр. Саня тащил его один, перекатывая с лестницы на лестницу, матерясь сквозь зубы, обдирая руки о бетон. Но дотащил. Установил. Пристрелял. Огневая точка получилась злая. Алик и Рашид остались внизу, прикрывать вход. Близнецы заняли позиции у разбитых витрин — один смотрел налево, другой направо. Они всегда так делали. Будто у них был один мозг на двоих. Первый день — глухо. Ни души. Только ветер шуршит по битому стеклу. Только где-то вдалеке лает собака — то ли бродячая, то ли чья-то, оставшаяся без хозяина. Саня лежал за пулемётом и смотрел в оптику, пока глаза не начинали слезиться. Смотрел на перекрёсток, на разбитую дорогу, на сгоревший автобус, который стоял здесь ещё до него. Ничего. Второй день — такая же мёртвая тишина. Город молчал, как покойник. Саня начал сомневаться. Может, информация была ложной? Может, колонна пойдёт другой дорогой? Может, они зря торчат здесь, расходуют время, которого и так мало? Но он отогнал эти мысли. Потому что сомнения — это первый шаг к смерти. Если ты начал сомневаться — убирайся с позиции. Иди в тыл. Пей чай. А здесь, на линии огня, сомневаться нельзя. Третий день. Еда кончилась. Саня жевал последний сухарь, кроша его на мелкие кусочки, чтобы растянуть удовольствие. Вода тоже подходила к концу — оставалось полфляги, тёплой, с металлическим привкусом. Он пил маленькими глотками, экономя каждую каплю. И вдруг — в рации шорох. Сначала Саня подумал, что помехи. Но шорох сменился треском. А потом — резкий, напряжённый голос: — Алтай, я Беркут! Со стороны центра движется колонна. Два «Хамви» и один «Брэдли». Приём. У Санька внутри всё оборвалось. Это чувство он знал хорошо — момент, когда время останавливается. Когда сердце делает один удар, а кажется, что прошла вечность. Когда воздух становится плотным, как вода. Когда каждый мускул напрягается, готовый к движению. А потом отпустило. И пришло то самое холодное, звериное спокойствие. То, которое бывает только у хищника, который загнал добычу в угол. Не у жертвы. У хищника. У того, кто знает: сейчас он либо умрёт, либо убьёт. И то, и другое — нормально. — Всем — готовность! Занимать огневые! — скомандовал он в рацию. — «Брэдли» гасить сразу. Если наводчик не идиот — одна очередь, и наша позиция фарш. У него орудие то ли двадцать пять толи тридцать миллиметров. Поняли?! Ответов не было. Но Саня знал — поняли. Потому что молчание в эфире — это и есть лучший ответ. Когда нет времени на «принял» и «понял». Когда каждая секунда на счету. Вдалеке заурчали двигатели. Сначала Саня подумал, что ему показалось. Но урчание нарастало — тяжёлое, низкое, вибрирующее. Дизеля. Военные дизеля. Такие не спутаешь ни с чем. Колонна выползла из-за рухнувших многоэтажек. Саня прижал приклад «Винтореза» к плечу — нет, не тот калибр. «Винторез» — это для одиночных целей. Для снайперской работы. А здесь нужен был калибр побольше. Он сунул «Винторез» за спину. Выхватил РПГ-26. Гранатомёт был лёгкий — одноразовый , почти игрушечный на вид. Но Саня знал: эта игрушка пробьёт любую броню. Если, конечно, попадёшь. Выдохнул. Сделал полвдоха. Выстрелил. Кумулятивный заряд ушёл точно в борт «Брэдли». Саня видел это — как струя расплавленного металла вонзилась в броню, как броня вспучилась, как внутри что-то взорвалось. Башню БМП повело. Машина дёрнулась, замерла, из люка повалил чёрный дым. Товарищ добил вторым РПГ. Третий номер застрочил из пулемёта по «Хамви» — короткими, злыми очередями, не давая высунуться. Пули высекали искры из брони, били по стёклам, заставляли экипаж прятаться. — Давай! — заорал Саня и рванул вперёд, пригибаясь. Он и ещё один пацан побежали к броневикам. Ноги несли сами — земля мелькала под подошвами, осколки стекла хрустели, воздух свистел от пуль. Пулемётчик поливал свинцом, не давая поднять головы. Саня бежал зигзагами — старый армейский трюк, который спасал жизнь не раз и не два. Когда до машин осталось метров сорок, Саня выхватил две гранаты. РГД-5 — лёгкие, удобные, с гладкими корпусами. Он рванул кольца зубами — не руками, потому что руки были заняты автоматом — и метнул в один «Хамви». Бах! Бах! Броня выдержала. Но экипаж внутри явно охренел от такого приёма. Саня видел, как внутри мелькают тени — люди пытаются понять, что происходит, откуда атака, сколько нападающих. — Прекратить огонь! — скомандовал Саня. Пулемёт замолчал. Тишина накрыла улицу — только звенит в ушах. Только где-то капает вода из пробитой трубы. Только пот стекает по лицу, щиплет глаза. Саня рванул дверцу первого «Хамви». Металл заскрипел — петли были погнуты от взрыва. Но дверь поддалась. Саня направил автомат внутрь, в темноту, где угадывались силуэты. — Вышли! Быстро! Всем выйти, нахуй! Голос был спокойным. Почти равнодушным. Именно такие голоса пугают больше всего — когда человек говорит как будто о погоде, а в руках у него оружие, а глаза смотрят сквозь тебя. Из машин вылезли семеро. Среди них — баба. Точнее, тёлка с непонятной рожей — крашеная, накачанная, с взглядом, который Саня видел у сотен таких же: «я не здесь, меня здесь нет, это всё не со мной». И один, судя по выправке — точно иностранец. Не наёмник, нет. Кто-то повыше. Офицер. Или инструктор. Саня снял с груди рацию, оскалился в хищной улыбке: — Беркут, Беркут! Я Алтай. Колонна разбита. Пленные есть. Если в нашу сторону поедет любая техника, похожая на натовскую или любая другая — херачьте её со всех стволов! Потом отходите на опорник. — Понял тебя, Алтай. Работаем. Саня убрал рацию. Повернулся к пленным. Те стояли ни живые ни мёртвые. — Ну чего вы встали, как семеро козлят перед волком? — процедил Саня, прохаживаясь вдоль строя. Один заговорил на ломаном русском: — Мы не оккупанты… мы обычные рабочие… — Да мне насрать, кто вы такие, — рявкнул Саня. — Важно, что ехали на военной технике. И не парь мне мозг своим пиздёжом. Я знаю, зачем вы здесь. Из строя донёсся хохлятский голос: — Тобі ж мужик вже сказав — робочі ми. — О, хохол, — Саня сплюнул. — Ты-то что тут забыл, хохол? Ты ж славянин. А работаешь на этих чертей. Саня прошёлся ещё раз. Опыт спецназа — за несколько минут определил, кто важный, а кто расходный материал. По тому, как стояли, как дышали, как прятали глаза. Один — весь подобрался, челюсть сжата, взгляд прямой. Инструктор. Двое — мокрые курицы, трясутся, готовы говорить. Остальные — просто мясо. Расходник. — Так, пацаны. Хохла — в расход. Англичанина, который заговорил — и вот этого, в очках, — забираем. Остальных америкосов — расстрелять нахуй. Ах да, бабу — забираем. Остальных — нахуй. Саня выдернул из строя двоих мужиков и бабу. Оттащил в сторону. — А теперь смотрите, суки, что я с вашими дружками сделаю. И с вами сделаю то же самое, если не расскажете мне всё. Подошёл к амерекосу. Без слов — прикладом в челюсть. Тот рухнул. Саня выстрелил в упор. — Ненавижу америкосов, — бросил он, отходя. Скомандовал: — Расстрелять остальных! Очереди автоматов разорвали тишину. Тела осели на землю, как мешки с дерьмом. Баба заорала. Заныла. Саня подошёл к ней вплотную: — Что, сука? Страшно?! А когда бомбили нас — не страшно было?! Да?! Девка рыдала. Саня скривился: — Ладно. Хуй с вами. — Пацаны! Пулемёт с точки — снять! Установить обратно на машину! И подогнать ко мне! Выполнять! Через пятнадцать минут подогнали. За это время Саня расколол одного из пленных — тот выложил, что они частная военная компания. Не рабочие. Их везли на базу. А баба — вербовщица. Саня посадил их в машину. Залез сам. Снял рацию: — Беркут, Беркут, я Алтай. Забираю вас. «Волге» — готовиться. Принял? — Принял, Алтай. Саня собрал сначала первую двойку, потом вторую — где был Ваня. Ванька залез, глянул на пленных, присвистнул: — Ого… Вот это вы куш сорвали. — Ага, — кивнул Саня. — Два мужика — один завербованный в натовское ЧВК, второй — хер пойми кто. Его пытать будем. Баба — вербовщица. Нормальные лица появились. На базе Саня начал колоть остальных. Один из парней — самый молодой — не выдержал, вышел. Сказал с блевотиной во рту: — Сань… боже… зачем ты так с ним… жестоко? Саня сидел рядом с распоротым британцем, который придерживал кишки, чтобы не вывалились. И улыбался. — Это не я. Это наш друг Джон. Да, Джон? — Да-а-а, — проскулил американец с размокшей рожей. — Джон, а теперь расскажешь, зачем вы ехали на базу? — Да-а-а… — Вы хотели вербовать людей? — Нет! — Вы уже завербовали и хотели чтобы они убивали нас? — Да-а-а-а, — завыл Джон, заливаясь слезами. — Вот и молодец, Джон. Теперь можешь одевать свой китель и валить. Пока я добрый. Но если расскажешь, где мы, — Саня наклонился к самому уху, — я тебя из-под земли достану. И сделаю с тобой то же самое, что ты сделал со своим дружком. Саня выстрелил в голову распоротому британцу — добил, наконец. Парнишку вырвало. — Привыкай, — бросил Саня. — Так будет почти с каждым, кто не захочет говорит . И это не потому, что я жестокий. А потому что у нас нету никаких конвенций . И он сам всё расскажет. Всё, шустрее вниз. Завтра едем на выезд. Он затолкал пацана в бомбоубежище. Снял снарягу. Лёг. И уже сквозь сон бросил Ване: — Разбудишь с утра. И отрубился.