Шрамы и Блэк

      Библиотека в полночь была совсем иным миром. Гермиона досконально изучила её ночные ритмы за долгие годы. Она знала, как и в каких местах лунный свет просачивался сквозь высокие окна бледными серебряными полотнами. Слышала мягкий скрип древних половиц под осторожными шагами под мантией невидимкой Гарри, которую он любезно оставил подруге. Улавливала далёкий шорох уснувших книг, что устраивались на полках поудобнее. Но сегодня каждая деталь казалась острее, отчётливее, более живой. Где-то в глубине библиотеки тихо вздохнул фолиант, переворачивая страницу во сне.       Холод пробирался под мантию, когда она скользнула сквозь тяжёлые дубовые двери. Зачарованные свечи мадам Пинс были тлели едва заметными огоньками, разбросанными среди стеллажей, словно далёкие звёзды. Запах здесь, как всегда, пьянил: старый пергамент и кожаные переплёты, пылинки, пляшущие в лунных лучах, едва уловимая сладость чар сохранения, не дающих вековым знаниям, скрытых в древних фолиантах, рассыпаться в прах на скрипучих полках. Над дверью в Запретную секцию мерцал фиолетовым светом сигнальный амулет, но Гермиона знала, как пройти мимо, не потревожив его.       Сердце Гермионы колотилось о рёбра. И не от страха быть пойманной. Искусство проникновения в библиотеку она отточила за долгие годы обучения в Хогвартсе. Это было предвкушение. Осознание того, что по ту сторону теней её ждёт Элара. Она завернула за угол, к их обычной нише у Запретной секции. И замерла.       Элара сидела на широком каменном подоконнике. Полная луна лилась сквозь свинцовые переплёты стекла за её спиной и подсвечивала её силуэт. Окно было приоткрыто, вопреки всем правилам и здравому смыслу в ноябре. Тонкая струя холодного ночного воздуха вилась вокруг неё, заставляя края мантии мягко трепетать. Рукава она закатала до локтей, обнажив предплечья. Шрамы, оставленные квиддичем, дуэльным клубом, войной и просто жизнью, отливали серебром в лунном свете. От чего то Слизеринка не хотела их сводить, оставляя как напоминания - карту жизни. Снаружи донёсся далёкий крик совы, и эхо покатилось по пустому двору.       Но не это привлекло внимание Гриффиндорки. Пальцы Элары рассеянно двигались у горла, очерчивая края подвески, что ловила лунный свет и отбрасывала его холодными яркими вспышками. Серебряная подвеска в виде черепа сороки висела на тонкой цепочке на тёмной ткани её свитера. Она перебирала кулон снова и снова. Движение было бессознательным, привычным, жестом, отточенным годами повторения.       Гермиона никогда раньше не видела на подруге этой вещицы.       Элара будто бы и не заметила присутствия Грейнджер. Тёмные глаза были устремлены на что-то за окном: на пожелтевшую траву, на озеро, на Запретный Лес, распластавшийся тёмным пятном у горизонта. Выражение её лица было беззащитным. Такой Гермиона видела девушку редко. Взгляд был отстранённым, со смесью чего-то, что могло сойти и за тоску, и за горе, или за то и другое сразу. В камине где-то вдали треснуло полено, и красный отсвет на миг метнулся по потолку. Сорока сверкнула. И Грейнджер узнала кулон, что свисал когда с шее той, чье имя все еще пускало дрожь по коже Подарок Лестрендж, осознала Гермиона с толчком, пронзившим грудь.       Воздух в библиотеке внезапно показался тяжелее. Пылинки, казалось, замедлили свой танец. Даже вечный шёпот спящих книг словно притих, будто сами стены признали тяжесть того, что висело на шее Элары. Рядом, на соседнем стеллаже, тихо звякнула цепочка, удерживающая самую опасную книгу, словно та тоже почувствовала напряжение. Должно быть, Гермиона издала какой-то звук: вздох, шаг, что-то. Потому что Элара резко обернулась. На одно мгновение её глаза распахнулись, испуганные, застигнутые врасплох посреди чего-то сокровенного. Рука замерла на кулоне, пальцы сжались вокруг серебряной сороки, словно защищаясь. А затем она увидела, что это Гермиона, и напряжение схлынуло с её плеч. — Ты пришла, — тихо сказала Элара. Голос её звучал негромко, но в полночной библиотеке, казалось, заполнил собой всё пространство между ними. — Конечно, пришла. — Гермиона шагнула ближе, неудержимо притягиваемая к залитому лунным светом окну, к девушке, что носила частицу Беллатрисы Лестрейндж у самого сердца. — Я же обещала.       Она остановилась в нескольких футах. Достаточно близко, чтобы теперь разглядеть детали: глубокие царапины на черепе и крошечный скол на одном кончике клюва (видимо, от того, что подвеску однажды уронили), и то, как серебро, казалось, почти согревалось о кожу Элары, несмотря на холодный воздух, сочившийся из окна. Где-то в глубине библиотеки тихо скрипнула дверь, но звук быстро затих, не потревожив ночного покоя. Элара проследила за её взглядом, опущенным на кулон. Её пальцы на мгновение сжались, затем расслабились. — Ты пялишься, Миуна. — Прости, я просто… — Гермиона встряхнулась. — Я никогда не видела на тебе украшений раньше. Оно... Сложное выражение промелькнуло на лице Элары. В тёмных глазах что-то вспыхнуло: благодарность, горе, вечный клубок чувств, которые она питала к женщине, что и любила её, и вырезала ненависть на коже Гермионы. Луна за окном скрылась за тонким облаком, и на мгновение библиотека погрузилась в густую синеву, а затем свет вернулся, ещё более яркий. — Это когда-то принадлежало Белле, — тихо сказала Элара, подтверждая то, о чём Гермиона уже догадалась. — Она подарила мне его перед... В конце войны.... Сказала, что каждая женщина рода Блэк должна носить с собой что-то, что напоминало бы ей: её место в небе, а не на земле. Призрак улыбки тронул её губы. — Сорока. Умная. Вороватая. Падкая на всё блестящее. Она покосилась на Гермиону, и в её взгляде мелькнуло что-то более тёплое. — Думаю, ты бы ей понравилась. По совершенно неправильным причинам, конечно. Но понравилась бы.       Гермиона не нашлась, что на это ответить. Она не знала, как совместить в голове женщину, пытавшую её на полу Малфой-мэнора, и женщину, подарившую племяннице серебряную птицу и сказавшую, что её дом небо. На соседнем стеллаже заворочался том по древним рунам, тихо шелестя страницами во сне. Поэтому вместо слов Гермиона просто придвинулась ближе. Оконная ниша была достаточно широкой для двоих, если сидеть вплотную. Гермиона устроилась рядом с Эларой, их бёдра соприкоснулись сквозь слои мантий и свитеров. Зачарованные свечи в отдалении чуть ярче вспыхнули, словно одобряя их близость.       За окном простирались земли замка, выдержанные в серебре и тенях. Озеро лежало тёмным стеклянным листом, дробя полную луну на сверкающие осколки. Вдалеке, в Хогсмиде, мерцало несколько огоньков: единственные признаки жизни за стенами замка. На внутренних краях оконного стекла уже начал зарождаться иней, нежные кристаллы расползались, словно замёрзшие папоротники. Где-то на Астрономической башне тихо звякнул телескоп: кто-то из профессоров вёл ночные наблюдения. Рука Элары нашла руку Гермионы в узком пространстве между ними. Пальцы у неё были холодными от открытого окна, но теперь они переплетались естественно и просто, будто делали это годами, а не считанные недели. — Она носила это, — пробормотала Элара, всё ещё глядя в ночь. — Белла. Под мантией, всегда. Даже в Азкабане они не смогли снять с неё эту вещь. Какая-то старая семейная магия Блэков, привязанная к крови. Большой палец выводил медленные узоры на коже Гермионы. — Когда она… когда её не стало, на следующее утро это появилось в моём сундуке. Без записки. Без объяснений. Просто… появилось.       Сорока поблёскивала между ними, поймав лунный свет. — Я не знаю, подарок это или бремя, — тихо призналась Элара. — Иногда мне кажется, она хотела, чтобы кулон достался мне, потому что знала: мне понадобится напоминание. Что я не просто Малфой. Что у меня есть место, которому я принадлежу. Она помолчала. Где-то в глубине библиотеки скрипнула половица под тяжестью ночной тишины. — А иногда мне кажется, что это проклятие. Что-то, что навеки привяжет меня к ней, несмотря на всё, что она сделала. Она повернулась к Гермионе и посмотрела на неё по-настоящему. Тёмные глаза искали ответа, уязвимые так, как она редко позволяла себе быть. — Ты ненавидишь это, да? — тихо спросила она. — То, что я его ношу? Сердце Гермионы треснуло, совсем чуть-чуть. Она подумала о смехе Беллатрисы. О ноже. О слове, вырезанном на её коже, которое не исчезнет никогда. О ночных кошмарах, которые всё ещё иногда приходили, о пробуждениях с горящей рукой и слезами на лице. За окном, в Запретном лесу, ухнула сова, и её крик растаял в холодном воздухе.       А потом она посмотрела на Элару. На девушку, которая поглаживала её шрам большим пальцем без тени страха. Которая сидела в теплицах и читала маггловские книги. Которая называла её Миуной, точно это было самым драгоценным словом на свете. Которая носила память о тёте как рану, что никак не заживёт, и серебряную сороку на груди, потому что где-то там, под всей этой тьмой, кто-то однажды сказал ей, что её дом небо. — Нет, — прошептала Гермиона. — Я не ненавижу его.       Свободной рукой она потянулась вверх, медленно, давая Эларе любую возможность отстраниться, и коснулась кулона. Серебро было тёплым от кожи Элары, удивительно тёплым, точно хранило в себе частицу того самого огня Блэков даже теперь. На внутренней стороне оконной рамы иней распускался всё гуще, превращая стекло в кружево. — Это часть тебя, — продолжила Гермиона так же мягко. — И я не обязана любить то, откуда он взялся, чтобы любить, что он у тебя есть. Любить то, что он для тебя значит. Слово любить повисло в воздухе между ними, нечаянное и совершенно намеренное разом. Зачарованные свечи в дальнем конце библиотеки чуть ярче вспыхнули, словно услышав его. Дыхание Элары перехватило. Её пальцы сжались вокруг пальцев Гермионы. — Миуна, — выдохнула она, и голос её надломился на последнем слоге.       Лунный свет окрасил их обеих в серебро: тёмные кудри Элары, непослушный ореол волос Гермионы, сороку между ними точно свидетельницу. Иней продолжал расползаться по стеклу, рисуя причудливые узоры. Элара подалась вперёд. Это было не как в прошлый раз, у озера, когда крик Маклаггена разбил момент вдребезги. Медленно. Обдуманно. Полное намерения и вопроса и пугающей уязвимости желания.       Её лоб коснулся лба Гермионы. Дыхание смешалось в холодном воздухе, образуя маленькое облачко, окутавшее их обеих. Кулон-сорока оказался зажат между ними, прохладный и тёплый одновременно, пойманный между их телами как общий секрет. — Я не знаю, как это делать, — прошептала Элара. — Я не знаю, как быть той, кому позволено иметь… хорошее. Нежное. Тебя.       Её глаза были так близко, что Гермиона ясно видела золотые крапинки, видела страх и надежду и отчаянную тоску, кружащие в их глубине. На потолке библиотеки, высоко под сводами, проплыла тень: возможно, сова, возможно, просто игра света. — Я умею только сражаться. Защищаться. Быть чудовищем, которого от меня ждут. Её ладонь поднялась и легла на щёку Гермионы с невозможной нежностью для той, кто провела жизнь на квиддичном поле и в дуэльных залах. — Но рядом с тобой мне хочется учиться, — выдохнула она. — Хочется стать той, кто заслуживает сидеть в лунном свете с девушкой, которая читает истории про хоббитов, ходит с палочкой в волосах и смотрит на меня так, будто я не… Она сглотнула. — Будто я не только смесь худших черт Малфоев и Бэков. Библиотека затаила дыхание вокруг них. Книги слушали. Пылинки замерли в своём вечном танце. Даже сквозняк из приоткрытого окна, казалось, притих, не желая нарушать тишину. Гермиона чуть повернула голову и прижалась губами к ладони, лежащей на её щеке. Поцелуй. Обещание. — Ты не смесь, — прошептала она в тёплую кожу. — Никогда ею не была.       Элара нежно улыбнулась, делая глубокий вдох через нос. Сначала улыбка была робкой, осторожной, хрупкой, точно первая трещина во льду перед оттепелью. Но затем она разрослась, разлилась по лицу теплом, которое казалось невозможным в промёрзшей ноябрьской ночи. Её тёмные глаза, всё ещё блестящие от непролитых слёз, смотрели в глаза Гермионы так, будто они были единственными неподвижными точками в кружащемся мире. А потом… Слеза сорвалась.       Она медленно проложила дорожку по щеке Элары, поймав лунный свет, серебристо-яркая на смуглой коже. Гермиона следила за её путём: мимо острой скулы, вдоль изгиба челюсти, в тень, где шея встречалась с воротником. Одна-единственная капля соли и уязвимости, пролитая той, кого, вероятно, с детства учили никогда не плакать. Элара не стёрла её. Не отвела взгляд. Не сделала ничего из того защитного, настороженного, что оттачивала восемнадцать лет. Вместо этого она сделала самое смелое, что делала когда-либо в жизни. Элара наклонилась вперед и поцеловала Гермиону.       Рука скользнула со щеки Гермионы в её волосы. Пальцы погрузились в дикие, непослушные кудри, за которыми она наблюдала неделями, месяцами, целую вечность. Она мягко потянула, привлекая Гермиону ближе, сокращая последний зазор холодного воздуха между ними. Их губы встретились. Мир остановился. Библиотека, со всеми её древними тайнами, спящими книгами и веками тишины, затаила дыхание вокруг них. Холод из приоткрытого окна потерял всякое значение. Пылинки замерли посреди своего танца. Даже луна, казалось, помедлила в своём медленном пути по небу, изливая серебряный свет сквозь свинцовые переплёты окон точно благословение. Где-то в самом дальнем углу библиотеки заскрипела полка, но звук быстро затих, словно и она не хотела нарушать этот миг. Губы Элары были мягкими. Это была первая связная мысль Гермионы, затерянная в потоке ощущений, в невозможной правильности этого мига. После всех острых углов, настороженных взглядов и тщательно выстроенных стен, губы Элары оказались невероятно, мучительно мягким. Она пахла чаем «Эрл Грей» и чем-то ещё, чем-то сладким под этим, как зелёные яблоки, которые всегда носила с собой. Как девушка, скрытая под доспехами. Поцелуй был нежным поначалу. Вопрошающим. Так можно? Это взаправду? Мы правда это делаем? Гермиона отвечала поцелуй. Её свободная рука, та, что ещё не сплелась с рукой Элары, поднялась и вцепилась в перед её свитера, сжав мягкую ткань, точно боялась, что та исчезнет. Серебряный кулон-сорока вдавился между ними, прохладный и тёплый одновременно, безмолвный свидетель этого мига, который изменит всё. Элара издала звук, тихий, надломленный, совершенно беззащитный, прямо в губы Гермионы. Едва слышный шёпот, но в полуночной библиотеке он прозвучал громом. Как признание. Как "наконец-то". Поцелуй углубился. Не торопливо, без спешки, без отчаяния, но с растущей уверенностью. С осознанием того, что это позволено, что это желанно, что это их. Вторая рука Элары обвилась вокруг талии Гермионы, притягивая её ближе, пока между ними не осталось ни миллиметра, пока они не прижались друг к другу на холодном подоконнике так, будто могли слиться в одно существо. Над ними, высоко под сводами, зажглась и погасла одна из зачарованных свечей, словно ей стало стыдно за своё присутствие. Чувства Гермионы захлебнулись в ней.       Когда они наконец отстранились, совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы вдохнуть, они остались близко: лбы прижаты, дыхание смешивается в холодном воздухе. Глаза Элары всё ещё были закрыты, тёмные ресницы веером легли на щёки, всё ещё влажные от слёз. Грудь быстро вздымалась и опускалась под ладонью Гермионы. — Это было страшно, — прошептала Элара. Голос её был сорванным, надтреснутым и совершенно прекрасным. Сдавленный смех сорвался с губ Гермионы, наполовину всхлип, наполовину радость. — В хорошем смысле страшно? Глаза Элары открылись. Они были так близко, что Гермиона ясно видела золотые крапинки, видела, как расширились зрачки в лунном свете, видела собственное отражение в их глубине. — В самом лучшем, — выдохнула Элара. — В таком, от которого хочется немедленно повторить. И она повторила.       Этот поцелуй был другим, более голодным, более уверенным, несущим в себе вес всех недель наблюдений, желания и ожидания. Рука Элары сжалась в волосах Гермионы, потянула ровно настолько, чтобы запрокинуть её голову, изменить угол, углубить поцелуй до тех пор, пока Гермиона не увидела звёзды, не имевшие никакого отношения к ночному небу.       Холодное окно вдавилось в плечо Гермионы, но она не чувствовала его. Каменное сиденье было жёстким под ней, но ей было всё равно. Существовала только Элара: её вкус, её руки на талии и легкий стон срывающийся с губ.       Когда они снова отстранились, задыхаясь, смеясь, дрожа, луна заметно сдвинулась в небе. Лоб Элары прижался ко лбу Гермионы. Её дыхание согревало губы Гермионы. Большой палец выводил медленные, успокаивающие узоры на щеке Гермионы, стирая слёзы, которые Гермиона и не заметила, что пролила. — Миуна, — прошептала Элара, и никогда ещё это имя не звучало так драгоценно. — Моя Миуна. Сердце Гермионы сжалось. — Твоя, — тихо согласилась она. — Всегда твоя.       Серебряная сорока мерцала между ними, ловя лунный свет и удерживая его. Она была свидетельницей самых тёмных часов Беллатрисы, пережила Азкабан, войну и смерть. Теперь она видела это: нечто светлое, новое и совершенно неожиданное. Нечто, что казалось, вопреки всему, похожим на надежду.       Позже, спустя минуты или часы или целую жизнь (никто из них не смог бы сказать точно), они перестроились на подоконнике. Элара откинулась спиной к холодной каменной стене рядом с окном, позвоночником ощущая древнюю кладку. Одна нога, согнутая в колене, упиралась в подоконник, другая вытянулась вдоль него. Холод просачивался сквозь свитер, но она не замечала. Не могла замечать. Не тогда, когда Гермиона устроилась в её руках, будто была создана именно для этого места. Рядом на полу лежала забытая книга, её страницы тихо шелестели от сквозняка, пробиравшегося из приоткрытого окна.       Гермиона сидела между ног Элары, прижавшись спиной к её груди. Тёплая, реальная до невозможности, заземляющая и чудесная. Руки Элары обвились вокруг её талии, поначалу свободно, давая ей любую возможность отстраниться, сменить позу, решить, что это слишком.       Гермиона ответила тем, что откинулась назад ещё сильнее. Накрыла руки Элары своими. Вжалась плотнее в изгиб её тела, будто всегда здесь и была. И, судя по всему, так оно и было.       Нос Элары нашёл изгиб шеи Гермионы, то место, где челюсть переходит в горло, где пульс бьётся близко к поверхности, где её запах ощущался сильнее всего. Она вдохнула медленно, осознанно, позволяя ощущениям затопить её. Где-то в замке часы пробили час ночи, но звук был приглушён толстыми стенами библиотеки. Гермиона пахла всем сразу. Пергаментом и старыми книгами. Да, это было неизменно, неотделимо от неё, как кудри или острый ум. Но под этим скрывалось нечто более тёплое. Что-то цветочное: лилии, возможно, или слабый призрак мыла из ванной старост Гриффиндора. А под этим и вовсе иное. Тёплое, живое и совершенно, уникально гермиониное. — Ты пахнешь всеми знаниями мира и магией, — пробормотала Элара в её кожу, губами касаясь чувствительного местечка прямо под ухом Гермионы. Гермиону пробрала дрожь всем телом, прошла сквозь неё и в Элару, заставив их обеих слегка затрепетать. На подоконнике зашевелилась пылинка, подхваченная сквозняком, и закружилась в лунном луче. — Я так не думаю, — прошептала Гермиона, но голос её был бездыханным, и она наклонила голову, давая Эларе больше доступа, кажется, даже не осознавая этого. — Правда? — Руки Элары сжались вокруг её талии, притягивая ещё ближе, пока между ними не осталось совсем ничего. Только тепло, дыхание и ровный стук двух сердец, бьющихся так близко, что почти сливались в одно. — Ты прочла больше книг, чем хранится в Запретной секции. Ты выучила больше заклинаний, чем большинство семикурсников. Ты сидишь в теплицах и цитируешь маггловскую поэзию, и смотришь на меня так, будто на меня стоит смотреть. Она прижала мягкий поцелуй к шее Гермионы, туда, где трепетал её пульс. — Это и есть магия, Миуна. Лучшая её разновидность.       Нос Элары провёл медленную дорожку вдоль челюсти Гермионы, вдыхая её, будто пытаясь навсегда запомнить этот запах. — Ты пахнешь зимой, — пробормотала она. — Морозом, чистым воздухом и тем, как ощущается библиотека в полночь, когда здесь никого больше нет. — Это замок, — прошептала Гермиона, но глаза её уже закрылись, а голова откинулась на плечо Элары. — Не я. — Одно и то же. Ещё один поцелуй, теперь в уголок челюсти. — Ты теперь его часть. Хогвартс у тебя в крови. Ты унесёшь его с собой навсегда, даже когда мы уйдём.       Мысль о потом, о выпуске, о мире за этими стенами, на мгновение повисла между ними. Тяжёлая. Неизвестная. Полная и обещаний, и страха. Снаружи ветер качнул ветви Запретного леса, и по тёмной глади озера пробежала рябь. Рука Гермионы нашла руку Элары там, где та покоилась на её животе, и их пальцы переплелись. — Мы разберёмся, — тихо сказала она. — Вместе. Дыхание Элары перехватило. Она уткнулась лицом в изгиб шеи Гермионы, прячась там на мгновение, вдыхая её. — Вместе, — повторила она. Слово вышло приглушённым о кожу. Как клятва. Как молитва. Серебряный кулон-сорока сместился в сторону, пока они перестраивались, и теперь покоился у ключицы Элары, ловя лунный свет и удерживая его. Пальцы Гермионы потянулись вверх, осторожно коснулись его. Он всё ещё был тёплым, тёплым от них обеих. — Она была бы в ярости, — пробормотала Элара, ощутив прикосновение, даже не глядя. — Белла. Если бы узнала, что я здесь. Вот так. С тобой. Гермиона замерла. Над ними, высоко на стеллаже, книга древних пророчеств тихо вздохнула, словно почувствовав напряжение, и снова замолчала. — Но она бы также… — Элара запнулась, подбирая слова. — Она бы также поняла, мне кажется. По-своему, извращённо. Она всегда говорила, что Блэки любят яростно. Опасно. Не думая о последствиях. Тихий, грустный смех. — Просто она никогда не представляла, что эта ярость может выглядеть вот так.       Гермиона чуть повернула голову (насколько могла, когда лицо Элары было прижато к её шее) и поцеловала её в висок. В те тёмные кудри, что когда-то принадлежали лишь памяти Беллатрисы. — Тогда я рада, — прошептала Гермиона, — что ты Блэк. Не Малфой. Что ты любишь так, как она учила, яростно. Опасно. Пауза. — Но что ты выбираешь любить... меня. Руки Элары судорожно сжались вокруг её талии. В первый миг Гермиона не поняла, смех или слёзы вызвали эту дрожь, пробежавшую по телу Элары. Когда Элара заговорила снова, голос её был густым от чувств. — Как ты это делаешь? — Что делаю? — Видишь меня. По-настоящему видишь. И всё равно… Она не смогла закончить.       Гермиона подняла их сцепленные руки и прижалась губами к костяшкам Элары. К шрамам от квиддича, к коже, тронутой холодом, к каждой частице её, до которой могла дотянуться. Иней на оконном стекле продолжал расти, его хрупкие кристаллы переливались в лунном свете, точно маленькие алмазы. — Потому что на тебя стоит смотреть, — просто сказала она. — Потому что ты позволяешь мне. Потому что каждый раз, когда я смотрю, я нахожу что-то новое, чтобы любить. Любить.       Вот оно опять, это слово. Висит в воздухе между ними, как пылинки в лунном свете. Хрупкое. Пугающее. Настоящее. Где-то в замке, в башне неподалёку, снова заиграла флейта, тихо и печально, и её мелодия вплелась в тишину библиотеки. Дыхание Элары сбилось. Её нос сильнее вжался в шею Гермионы, вдыхая её как кислород. — Я тоже тебя люблю, — прошептала она, так тихо, что почти потерялось. — Не знаю, когда это началось. Не знаю, как остановиться. Не знаю ничего, кроме… Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть на Гермиону. Тёмные глаза блестели в лунном свете, отражая звёзды, видневшиеся за окном. — Кроме того, что ты лучшее, что со мной случалось. И я всю жизнь не знала, что ждала тебя. Гермиона развернулась в её руках полностью. Извернулась, пока они не оказались лицом к лицу, достаточно близко, чтобы делить дыхание, достаточно близко, чтобы видеть каждую вспышку чувств в глазах друг друга. Из Чёрного озера донёсся далёкий всплеск: гигантский кальмар лениво перевернулся во сне, и волны мягко ударили в берег. — Ты нашла меня, — прошептала Гермиона. — Ты увидела меня. За колонной, в то первое утро. Ты посмотрела на меня как на человека, а не на титул. Никто никогда не делал этого раньше. По-настоящему. Рука Элары снова поднялась к её щеке. Этот жест уже стал знакомым, уже стал их. — Ты пошла за мной, — тихо возразила она. — В теплицу. В грязь. Во всё это. Она неопределённо махнула рукой в сторону библиотеки, лунного света, всего, чем они стали. На стеллаже позади неё засветилась руна на одном из фолиантов, словно книга проснулась и прислушалась. — Ты доверилась мне, когда любой назвал бы тебя безумной. — Я и есть безумная, — сказала Гермиона и рассмеялась, тихо, светло и полно радости. — Сижу в ледяной библиотеке посреди ночи со слизеринкой, которая зовёт меня Миуной, пахнет чаем и яблоками и заставляет меня чувствовать себя самым везучим человеком на свете. Элара ухмыльнулась. Той самой острой, ослепительной ухмылкой, в которую Гермиона влюбилась, сама того не заметив. Ветер за окном стих, и даже иней, казалось, замер, не желая нарушать этот миг. — Чай и яблоки? Вот чем я пахну? — И зимой. И формой для квиддича. И ещё чем-то, чему я не могу подобрать имя, но никогда не хочу забыть. Гермиона подалась вперёд, прижимаясь лбом ко лбу Элары. — Ты пахнешь домом, Элара Блэк. Вот чем ты пахнешь.       Слова упали как заклинание, как древняя магия, как нечто, что свяжет их навсегда.       Глаза Элары расширились. Губы приоткрылись. И она снова поцеловала Гермиону. Мягко, отчаянно, вкладывая в поцелуй всё, что не могла высказать словами. Луна продолжала свой путь над головой, медленно скользя между звёздами. Когда они наконец оторвались друг от друга (задыхаясь, смеясь, опьянённые счастьем), Элара прижалась лбом ко лбу Гермионы и прошептала: — Побудь со мной. Ещё немного. Гермиона улыбнулась. Мягко, тепло и полно обещания. — Всегда, — прошептала она в ответ. — Я буду с тобой всегда.