Шрамы и Блэк

      Прошёл месяц с той ночи в библиотеке. Месяц украденных мгновений: шёпот в тени теплиц, мимолётные касания рук под библиотечными столами, встречи на Астрономической башне, где дыхание затуманивало воздух, а звёзды, казалось, горели ярче, чем когда-либо прежде. Месяц изучения изгиба улыбок друг друга, веса молчания друг друга, того особенного, как у Гермионы морщился нос, когда она пыталась сдержать смех, и как глаза Элары темнели и смягчались, когда она думала, что Гермиона не смотрит.       Зима неумолимо подкрадывалась к Хогвартсу. Замок преобразился за эти четыре недели. Каменные стены стали холоднее на ощупь, окна каждое утро покрывались затейливыми угловатыми узорами инея, а ученики сменили лёгкие мантии на плотную шерсть и зачарованные шарфы своих факультетов. Озеро приобрело стальной серый отлив, его поверхность то и дело затягивало тонким льдом, который разбивался от малейшего прикосновения гигантского кальмара, лениво ворочавшегося в чёрной глубине. Озеро круглый год, словно зачарованное, было одной температуры. Запретный лес стоял на горизонте тёмным и скелетообразным, его голые ветви тянулись к небу, точно замёрзшие пальцы.       А Хагрид, огромный, сияющий от предвкушения праздника Хагрид, уже трижды был замечен в Запретном лесу, где он с довольным видом помечал деревья. Большой зал вскоре должен был принять свой легендарный рождественский образ.       Но сегодня речь шла не о Рождестве. Сегодня весь замок гудел от предстоящего матча между Гриффиндором и Слизиреном. Элара шагала по коридору с лёгкой уверенностью той, кто повелевает пространством одним своим присутствием. Её форма, словно кожаные доспехи, облегала ее фигуру, точно вторая кожа. Метла, зачарованный «Чистомёт» с модификациями рода Блэк, была перекинула через плечо, полированное дерево тускло поблёскивало в зимнем свете, лившемся сквозь высокие окна.       Позади неё свободным строем следовала слизеринская команда по квиддичу. Флинт, шагал у её правого плеча, обсуждая схемы защиты. Загонщики шли по бокам, небрежно поигрывая битами. Охотницы переговаривались между собой, и в воздухе потрескивало от нервов и предвкушения, точно от статического электричества. И Драко. Драко держался чуть позади группы. В его осанке сквозило то особое напряжение, что развилось у него за последний месяц, напряжение, говорившее о постоянном осознании присутствия сестры, о вечном сравнения себя с ней, о вечном желании чего-то, чему он не мог подобрать имени. Элара не обращала на него внимания. Она отлично научилась не замечать Драко.       Коридор расширился в просторную прихожую перед раздевалками. Две тяжёлые дубовые двери стояли друг напротив друга через истёртый каменный пол: на одной был вырезан барсук, Пуффендуй, сегодня не занята, на другой змея, Слизерин, на третьей лев, Гриффиндор, на четвёртой ворон, Когтевран.       А там, у стены возле входа в гриффиндорскую раздевалку, стояла Гермиона. Она была укутана в гриффиндорские цвета. Толстый ало-золотой шарф обвивал её шею, щёки порозовели от холода, непослушные кудри выбивались из-под вязаной шапочки, подозрительно похожей на творение миссис Уизли. В руках в перчатках точно талисман она сжимала книгу. Будто ей нужно было что-то, что заземлит её, пока она ждала.       Их взгляды встретились в тот самый миг, когда Элара подошла ближе. Сердце Элары сделало то, что делало теперь всегда, запнулось, пропустило удар, а затем забилось в более тёплом ритме.       Команда, разумеется, заметила. Они не были слепы. Но за прошедший месяц они научились не комментировать. Не спрашивать. Что бы ни происходило между их капитаном и гриффиндорской принцессой, это было их дело, и любой здравомыслящий знал, что лучше не совать нос в дела Элары Малфой. Элара остановилась. Команда остановилась вместе с ней. Она бросила на них короткий, острый взгляд, не нуждавшийся в словах. «Ждите здесь». Флинт почти незаметно кивнул. Загонщики внезапно нашли что-то увлекательное для обсуждения в потолке. Охотницы вдруг проявили живейший интерес к состоянию своих мётел. Элара направилась к Гермионе.       Драко, разумеется, не мог оставить всё как есть. Он отделился от группы, когда Элара проходила мимо, на мгновение поравнявшись с ней, ровно настолько, чтобы бросить на Гермиону ту самую презрительную усмешку, которую оттачивал шесть лет. — Грязнокровка, — бросил он.       Только слово. Только это. Уронил, как яд, в пространство между ними. Затем он проследовал дальше, в раздевалку Слизерина, и тяжёлая дверь с глухим стуком закрылась за ним. Челюсть Элары сжалась. Хватка на метле сместилась, не настолько заметно, но достаточно, чтобы Гермиона уловила. Достаточно, чтобы любой, кто знал её, распознал это скрученное напряжение человека, едва сдерживающего себя.       Но прежде чем Элара успела заговорить, прежде чем успела сделать что-то, о чём могла бы пожалеть, например, заколдовать брата на неделю вперёд прямо перед обеими командами, Гермиона рассмеялась. Не горьким смехом. Не обиженным. Искренним, удивлённым, весёлым смехом, разрезавшим напряжение коридора, как солнечный свет разрезает тучи. — Я тоже тебя люблю, Малфой! — крикнула она в сторону закрытой двери раздевалки, и голос её был звонким, насмешливым и совершенно бесстрашным.       Звук эхом отразился от каменных стен. Где-то позади Элары фыркнул один из загонщиков. Флинт кашлянул, маскируя то, что вполне могло быть смехом. Элара смотрела на Гермиону, ее сердце пропусти удар. Один. Два. А потом рассмеялась. Тем самым настоящим, редким смехом, что смягчал каждую острую грань её лица, собирал морщинки в уголках тёмных глаз, заставлял её выглядеть, всего на миг, той восемнадцатилетней девушкой, которой она на самом деле была. Она преодолела оставшееся расстояние в три широких шага. — Не тот Малфой, дорогая, — сказала она, и голос её прозвучал низко и тепло. Она остановилась в нескольких дюймах от Гермионы.       Её руки нашли талию Гермионы, легли туда как нечто само собой разумеющееся, будто были созданы именно для этого изгиба, этого тепла, этой девушки. Кожа перчаток тихо скрипнула при движении. Они были холодными, но тепло пробилось сквозь них почти мгновенно. Жар тела Гермионы, присутствие Гермионы, прогоняли зимний холод. Дыхание Гермионы перехватило. Её руки взметнулись сами собой: одна всё ещё сжимала книгу, другая легла на грудь Элары, прямо над сердцем, бившимся быстрее, чем ему полагалось перед матчем. — Я знаю, — пробормотала Гермиона, глядя на неё сквозь невозможные ресницы. — Я говорила со стеной, очевидно. Очень убедительный собеседник. Много камня. Весьма поддерживающая. Улыбка Элары стала шире. — Стена ответила взаимностью? — Сказала: «Я тоже тебя люблю». Очень неожиданно. Очень напористо. — Глаза Гермионы искрились озорством. — Кажется, она хочет пригласить меня на Святочный бал. — О? — Большие пальцы Элары выводили маленькие круги на боках Гермионы сквозь толстую ткань мантии. — И что ты ей ответила? — Что моё сердце уже занято. — Свободная рука Гермионы скользнула с груди Элары вверх, обвиваясь вокруг шеи девушки, и пальцы заиграли с короткими волосками на шее. — Одной пугающей слизеринкой, которая завтракает маленькими детьми и однажды заставила Кормака Маклаггена поверить, что он упал в озеро. — Точное описание. — Элара подалась ближе, так близко, что их дыхание смешалось в холодном воздухе. — Кроме части про маленьких детей. Я предпочитаю среднего размера. Легче ловить. Смех Гермионы был мягким, личным, только для них двоих. — Ты невыносима. — Ты это обожаешь. — Обожаю. Что-то мелькнуло в глазах Элары, та самая уязвимость, что появлялась только рядом с Гермионой. Позади кто-то выразительно кашлянул. Флинт, вероятно. Или один из загонщиков. Посыл был ясен: скоро матч, их капитан нужна команде. Элара проигнорировала. Ещё одно мгновение она простояла в холодном коридоре, руки на талии своей девушки, дыхание смешивалось с её дыханием, и весь мир сжался до пространства между ними. — Будешь смотреть? — тихо спросила она. — В первом ряду. — Пальцы Гермионы сжались на её шее. — Буду орать до хрипоты. Устрою пару сцен. Возможно загорится чья-то мантия. — Гриффиндорская принцесса болеет за слизеринского капитана? — Бровь Элары изогнулась. — Скандально. — Гриффиндорская принцесса, — мягко поправила Гермиона, — болеет за своего слизеринца. Есть разница. Сердце Элары сжалось. Её лоб опустился на лоб Гермионы, всего на секунду, ровно настолько, чтобы вдохнуть её. Пергамент, лилии и то особенное тепло, что было просто Гермионой. — Выиграй, — прошептала Гермиона в её губы. — Найди меня, когда выиграешь. — Я всегда выигрываю, — пробормотала Элара в ответ. — Особенно когда есть к чему возвращаться. Ещё один выразительный кашель позади. На этот раз громче. Элара отстранилась, ровно настолько, чтобы посмотреть на Гермиону как следует, чтобы запомнить румянец на её щеках, и блеск в глазах, и то, как её нелепая шапочка слегка съехала набекрень на непослушных кудрях. — Я люблю тебя, — сказала она просто. Без предисловий. Без колебаний. Только правда. Улыбка Гермионы могла бы затмить зимнее солнце. — Я тоже тебя люблю. А теперь иди. Твоя команда ждёт, и если ты опоздаешь из-за меня, Флинт может буквально взорваться. — Вполне вероятно.       Элара прижала последний поцелуй ко лбу Гермионы, быстрый, тёплый, драгоценный, и отступила назад. Её пальцы задержались на талии Гермионы всего на мгновение дольше необходимого, прежде чем наконец, с неохотой, отпустить.       Она повернулась и пошла к своей команде, к раздевалке, к ожидавшему её матчу. У двери она оглянулась. Гермиона всё ещё стояла там, всё ещё смотрела, всё ещё укутанная в алое и золото, в этой нелепой шапочке и с невозможной улыбкой. Она подняла руку в маленьком прощальном жесте. Губы Элары изогнулись в улыбке, только для Грейнджер, и Малфой исчезла за дверью.       Гермиона ещё долго стояла после того, как Элара ушла, прижав ладонь к груди, туда, где всё ещё хранилось тепло её прикосновения. В коридоре теперь было тихо. Слизеринская команда скрылась в своей раздевалке. Где-то вдалеке слышался гул собирающейся на трибунах толпы: топот ног, разогреваемых в борьбе с холодом, выкрики продавцов зачарованных шарфов, меняющих цвета под цвет факультета, общее электрическое гудение энергии матчевого дня. Но здесь, в этом островке тишины, она всё ещё ощущала руки Элары на своей талии. Всё ещё чувствовала её особенный запах: кожи ее перчаток, чая «Эрл Грей» и зимнего ветра. — Ты идиотка, — прошептала она самой себе, улыбаясь. — Полная идиотка. Влюбиться в слизеринку. Влюбиться в Малфой. Но она не верила ни единому слову. Потому что Элара не была Малфой. Не по-настоящему. Она была Блэк. Она была девушкой, что сидела в теплицах и слушала маггловские истории, что носила память о тёте на своей шее как рану и как дар, что смотрела на Гермиону так, будто та была самой драгоценной вещью во вселенной. Она была её. И примерно через два часа, после того как Слизерин разгромит Гриффиндор на поле, потому что Элара всегда побеждала, и Гермиона ещё никогда не была так благодарна этой её черте, она снова её найдёт. И у них будет остаток дня. И вечер. И, может быть, если повезёт, ночь. Гермиона оттолкнулась от стены, зажав книгу под мышкой, и направилась к трибунам. Холод кусал щёки. Ветер трепал шарф. Далёкий рёв толпы становился громче с каждым шагом.

***

      В тот миг, когда ботинки Элары оторвались от земли, мир преобразился. Всё остальное отпало: холод, толпа, груз ожиданий, фамилии и вековые соперничества. Осталось только это. Ветер, свистящий в ушах. Знакомый изгиб метлы под бёдрами. Бескрайний простор неба, простирающийся во все стороны, как свобода, ставшая зримой. Её «Чистомёт» отзывался на малейшее смещение веса. Он был выточен под неё, модифицирован родовыми чарами Блэков, делавшими повороты круче, чем у любой серийной модели. Метла гудела под ней, почти живая, настроенная на её тело так, как никто другой никогда не поймёт. Ветер трепал волосы, развевая тёмные кудри дикими прядями вокруг лица. Сегодня она оставила их распущенными. Обычно это была плохая тактика, слишком большое сопротивление, но Гермиона однажды заметила, в теплице, что ей так нравится. Что с распущенными волосами Элара выглядит как героиня старой легенды. Как воительница из древнего сказания. Поэтому сегодня её волосы развивались на ветру. Серебряный кулон-сорока был плотно прижат к сердцу, спрятанный под слоями одежды: формой, вытертым кожаным жилетом, толстым свитером, защищавшим от ноябрьского холода. Она убрала его поближе к коже перед тем, как сесть на метлу, и теперь это был ритуал. Напоминание о том, кто она, откуда пришла и за что сражается. «Каждой женщине рода Блэк нужно что-то, что напоминало бы ей: её место в небе». Белла была права. Здесь, наверху, в сорока футах над промёрзшей землёй, и только дерево и магия отделяли её от облаков, здесь было место Элары. Здесь она обретала смысл жизни.       Бладжер просвистел мимо левого уха. Близко, слишком близко, так близко, что она почувствовала ветер от его полёта, взъерошивший волосы. Она ушла в перекат, не думая, провалившись на десять футов в штопоре, и резко взмыла вверх, уходя от повторного удара гриффиндорского загонщика. — Уизли на тебя нацелилась! — донёсся откуда-то снизу и слева рёв Флинта, едва слышный сквозь ветер и толпу.       Элара не нуждалась в предупреждении. Она играла против Гриффиндора достаточно долго, чтобы знать их тактику. Джинни Уизли была быстрой, агрессивной и совершенно бесстрашной. Опасное сочетание в любом противнике. Но у Элары было то, чего не было у Джинни. Терпение.       Она ушла широкой дугой в сторону, прочь от основного действия, где охотницы сражались за квоффл. Пусть дерутся. Пусть выматываются. Снитч был где-то здесь, маленький, золотой и её, и она найдёт его, когда он будет готов быть найденным.       Её глаза непрерывно сканировали поле: влево, вправо, вверх, вниз, каждый угол, каждую тень. Поле внизу было размытым пятном движения, игроки проносились туда-сюда вспышками зелёного и алого. Толпа была сплошной стеной звука. Рёв, кричалки, топот ног, согревающихся в борьбе с холодом. Небо оставалось бледно-серым, тяжёлым от облаков, обещавших снег ещё до ночи. И там вдалеке - проблеск золота у гриффиндорских ворот. Сердце Элары пропустило удар. Хватка на метле сжалась. Она начала медленный, небрежный дрейф в том направлении, не ускоряясь, не привлекая внимания. Пусть девчонка Уизли думает, что она просто кружит. Пусть сосредоточится на игре с квоффлом. Золото мелькнуло снова, теперь ближе. Зависло прямо над кольцами, дразня её. «Вот ты где, маленький ублюдок». Губы Элары изогнулись в улыбке хищника. — Иди к мамочке, — прошептала она в ветер. И сорвалась с места.       Миг назад она лениво дрейфовала, и вот уже неслась, а «Чистомёт» отзывался на её команду как продолжение собственного тела. Расстояние до ворот схлопнулось в секунды. Снитч был прямо там, прямо там, так близко, что она видела трепет его крылышек. Что-то врезалось в неё сбоку. Не бладжер. Что-то мягче. Крупнее. Громче. Алая фигура Джинни Уизли заполнила периферийное зрение за мгновение до столкновения. Гриффиндорский ловец появилась из ниоткуда, спикировав сверху, срезав траекторию Элары под углом, который казался невозможным. Её метла задела метлу Элары, отправляя обеих в жестокий штопор.       Тренировки взяли своё. Элара вывернулась, взмыла вверх, боролась за контроль, но столкновение дорого ей обошлось. К тому времени, как она выровнялась, снитч исчез. Растворился в сером небе, будто его и не было.       Она зависла на мгновение, грудь вздымалась, сердце колотилось, обозревая хаос внизу. Джинни пришла в себя быстрее. Рыжая уже снова высматривала снитч, её веснушчатое лицо застыло в мрачной решимости. «Умная девочка», подумала Элара с неохотным уважением. «Поняла, что я его заметила. Рискнула».       Но уважение не имело значения. Имела значение только победа.

***

      Со своего места в первом ряду гриффиндорской трибуны Гермиона наблюдала за всем происходящим. Сердце застряло в горле с того самого мига, как Элара взмыла в воздух. Она пыталась сосредоточиться на игре с квоффлом, пыталась болеть за свой факультет, за Джинни, за друзей, которые заметили бы, если бы она сидела слишком тихо, но глаза то и дело ускользали вверх. То и дело находили ту тёмноволосую фигуру, что скользила по небу, будто была рождена где-то там среди облаков.       Элара была прекрасна в полёте. Не только физически, хотя и это тоже: то, как её тело двигалось вместе с метлой, как растягивались и напрягались мышцы, отточенные годами тренировок. Но что-то глубже. Что-то, выходящее за пределы простой эстетики. Там, наверху, в холодном декабрьском воздухе, Элара была свободна. Все стены, что она возвела, все доспехи, что носила в замковых коридорах, всё это спадало в полёте. Она была просто собой. Просто девушкой, принадлежавшей небу. Руки Гермионы замёрзли в перчатках. Нос онемел. Щёки горели от холода. И ей было всё равно.       Она смотрела, как Элара прочёсывает поле, терпеливо, расчётливо. Смотрела, как она замечает что-то вдалеке, снитч, не иначе, и начинает медленный дрейф в сторону гриффиндорских ворот. Смотрела, как шевелятся её губы, слишком далеко, чтобы расслышать, и гадала, что она говорит. Знай Гермиона, она бы рассмеялась. А потом. Джинни. Столкновение было жестоким даже на расстоянии. Рука Гермионы взметнулась ко рту, когда два ловца сцепились, опасно кружась у самых трибун, прежде чем расцепиться. Одно ужасное мгновение она не могла найти Элару в этом хаосе. Затем тёмная фигура появилась вновь. Метла устойчива, посадка контролируема. Невредима. Всё ещё в игре. Гермиона выдохнула с дрожью. — Ты в порядке, Гермиона? — спросила Лаванда Браун, сидевшая рядом, с беспокойством покосившись на неё. — Ты побелела. — В порядке, — выдавила Гермиона. — Просто… холодно. И нервничаю. Близкий счёт. Лаванда кивнула, принимая объяснение, и отвернулась обратно к игре. Глаза Гермионы снова нашли Элару. Удержали её в поле зрения. «Будь в безопасности», яростно подумала она. «Будь в безопасности, выиграй и вернись ко мне». Словно услышав, словно какая-то невидимая нить связывала их через расстояние, Элара бросила взгляд в сторону гриффиндорских трибун. Всего на мгновение. Но Гермиона почувствовала это как прикосновение. Элара увидела её. Всего на секунду, ровно настолько, чтобы различить эти дикие волосы, алый шарф, маленькую фигурку в окружении золотого и красного. Гермиона стояла, а не сидела, прижавшись к перилам, будто могла стать ближе одним лишь силой желания.

***

«Я здесь», мысленно сказала ей Элара, будто мысли могли пересечь расстояние. «Я здесь, я в порядке, и я выиграю это для тебя». Затем она отвела взгляд. Снитч был где-то там, Джинни Уизли охотилась, и времени на отвлечения не оставалось. Матч продолжался. Слизерин вёл на сорок очков. Флинт забил дважды за последние десять минут, воспользовавшись ослабленной защитой Гриффиндора. Но поимка снитча могла изменить всё. Если его поймает Джинни, Гриффиндор победит. Если Элара, победа Слизерина гарантирована. Простая математика. Сложное исполнение. Элара набирала высоту. Всё выше и выше, ввинчиваясь в небо, пока игроки внизу не превратились в точки, пока холод не пробрался даже сквозь все слои одежды, пока дыхание не стало рваными глотками, что затуманивали воздух и исчезали. Ветер здесь, наверху, был жестоким. Яростным, диким и живым. Он словно резал одежду, волосы, само ощущение себя. Здесь, наверху, она была ничем, кроме воли, дерева метлы и отчаянной потребности победить. И там. Там. Снитч.       Он парил у самой верхней точки гриффиндорских ворот, крылышки бились так быстро, что были почти невидимы, сверкая золотом на фоне серого неба. Он ещё не заметил её. Не знал, что за ним охотятся. Элара поправила хватку. Пригнулась низко к метле. Начала долгое, безмолвное снижение. Внизу, где-то на краю сознания, она уловила, как изменился тон рёва толпы. Они увидели её, они поняли: что-то происходит. Джинни теперь тоже будет искать, отчаянно высматривать то, что нашла Элара. «Поздно, Уизли. Поздно».       Расстояние сокращалось. Пятьдесят футов. Сорок. Тридцать. Снитч был прямо там, прямо там, так близко, что видна каждая деталь. Двадцать футов. Алый силуэт Джинни возник где-то совсем близко, заходя слева под углом, который позволил бы перехватить. Пятнадцать футов. Элара прибавила скорости. «Чистомёт» взвизгнул в знак протеста, а может, это был ветер, а может, собственное сердце, грохотавшее в ушах. Десять футов. Джинни приближалась стремительно, рука вытянута, лицо застыло маской решимости. Пять футов. Пальцы Элары сомкнулись вокруг холодного воздуха и чего-то ещё, чего-то маленького, металлического и вырывающегося. Мгновение и Снитч был в её руке.       Рёв, поднявшийся от толпы, был оглушительным. Стена звука, такая плотная, что она её всем телом. Фигуры в зелёном внизу вскакивали на ноги, выкрикивая её имя, её имя, имя Элары Блэк. Она победила.       Элара замерла на мгновение, подвешенная в холодном декабрьском воздухе, а снитч отчаянно бился в её сжатом кулаке. Грудь вздымалась. Сердце колотилось. Волосы дико развевались вокруг лица. А где-то на трибунах, в море алого и золотого, одна-единственная фигурка подпрыгивала на месте, срывая голос, и алый шарф развевался по ветру. Она убрала снитч под мантию, в безопасное место у самого сердца, рядом с серебряным кулоном-сорокой. А потом начала медленный спуск на землю: к своей команде, к победному празднованию и, позже, к Гермионе. Всегда к Гермионе. В тот миг, когда ботинки Элары коснулись мёрзлой травы, мир взорвался вокруг неё. Команда облепила её со всех сторон. Флинт хлопал по спине, загонщики орали до хрипоты, охотницы хватали за плечи, за руки, за всё, до чего могли дотянуться. Зелёные мантии стекались отовсюду, прилив празднования, победы и чистой, незамутнённой радости. — ЭЛАРА! ЭЛАРА! ЭЛАРА! — скандирование поднялось со слизеринской трибуны и разнеслось по толпе, точно пожар. —ЭЛАРА! ЭЛАРА!ЭЛАРА!       Товарищи по команде кричали ей в уши, голоса охрипли от восторга. Флинт твердил что-то о кубке школы, о турнирной таблице, о том, как эта победа всё изменит. Загонщики разыгрывали в лицах свои лучшие удары бладжерами для всех, кто готов был слушать. Даже запасные высыпали на поле, вливаясь в хаос. Элара не слышала ничего. Её глаза прочёсывали толпу. Гриффиндорская трибуна была морем разочарованного алого. Ученики уже начинали расходиться, плечи поникли, лица мрачны. Но впереди, прижавшись к перилам, там, где она простояла весь матч. Там. Гермиона. Она не уходила. Не горбилась. Не делала ничего из того, что полагалось делать разочарованной гриффиндорке. Она стояла совершенно неподвижно посреди уходящей толпы. Дикие кудри выбивались из-под нелепой вязаной шапочки, щёки горели румянцем от холода, а глаза были прикованы к Эларе с такой силой, что прожигали расстояние между ними. Она улыбалась. Маленькой улыбкой. Личной. Только для её Элары Блэк. Что-то в груди Элары треснуло и распахнулось, тёплое, яркое и пугающее. — Флинт. — Она сунула ему метлу, даже не глядя, и голос её разрезал хаос. — Держи. Флинт поймал «Чистомет» машинально, мгновение ловя равновесие, прежде чем ухватить как следует. — Что… Малфой, куда ты…       Толпа расступалась перед ней, не потому что видела её приближение, а потому что она двигалась с силой неизбежности. Слизеринцы и гриффиндорцы все обнаруживали, что отступают в сторону, давая дорогу высокой девушке в зеленой форме, с дикими тёмными волосами и взглядом, устремлённым к чему-то вдалеке. Позже никто не смог бы объяснить, почему они расступились. Это было как вода, обтекающая камень. Естественно, неотвратимо, правильно.       Гермиона смотрела, как Элара идёт к ней. Ей следовало бы двинуться с места. Уйти. Сделать что-то разумное, например, отступить к замку, пока никто не заметил, что гриффиндорская принцесса ждёт слизеринского капитана.       Но ноги приросли к месту. Сердце колотилось так, что она чувствовала его в горле. Руки, замёрзшие в перчатках, сцепились так крепко, что костяшки ныли. «Она идёт ко мне. Она идёт ко мне. Она…» Элара остановилась в нескольких дюймах. Толпа вокруг них притихла. Не полностью, всё ещё были слышны шум, движение, общий хаос послематчевой суеты, но в этом маленьком пузыре пространства время, казалось, замедлилось. Замерло. Затаило дыхание. На долгое, застывшее мгновение ни одна из них не проронила ни слова. Затем рука Элары поднялась, медленно, намеренно, давая Гермионе любую возможность отстраниться, и легла на её щёку. Ладонь была холодной от полёта, холодной от ветра, холодной от зимнего воздуха. Но прикосновение жгло огнём. Гермиона подалась к нему, не думая. — Я выиграла, — прошептала Элара. — Я видела. — Голос Гермионы был едва слышен, предназначен только ей. — Ты была невероятна. — Я обещала тебе, что выиграю. — Знаю. — Рука Гермионы поднялась и накрыла руку Элары на своей щеке. — Ты всегда держишь обещания.       Толпа теперь определённо заворожённо пялилась на девушек. Гермиона чувствовала взгляды на себе, десятки глаз, может быть, сотни, и все прикованы к этому невозможному мгновению. Слизеринка и гриффиндорка. Малфой и Грейнджер. Капитан победившей команды и самая блестящая ведьма своего поколения. Ей было всё равно. Совершенно всё равно. Потому что Элара смотрела на неё так, будто она была единственным человеком в мире, и это значило больше, чем все взгляды во вселенной. Элара подалась ближе. Её лоб коснулся лба Гермионы. Её дыхание смешалось с дыханием Гермионы в холодном воздухе, образуя маленькое облачко, окутавшее их обеих. Большой палец выводил медленную, нежную дорожку вдоль скулы Гермионы. — Я люблю тебя, — выдохнула она. — Люблю так сильно, что мне страшно. — Тогда будем бояться вместе, — прошептала Гермиона в ответ. Губы Элары изогнулись в той самой личной улыбке, той, что видела только Гермиона, той, что смягчала все острые грани и заставляла её выглядеть, всего на миг, той восемнадцатилетней девушкой, которой она на самом деле была.       А потом. Она поцеловала Гермиону. Прямо там. У всех на глазах. Перед всей школой. Мозг Гермионы закоротило. Губы Элары были холодными от полёта, холодными от ветра, холодными от зимнего воздуха, но они мгновенно смягчились о губы Гермионы, согреваясь от соприкосновения, от желания, от всего, что они строили неделями, месяцами и, казалось, целую вечность. Одна рука всё ещё лежала на щеке Гермионы, другая скользнула вокруг её талии, притягивая ближе, вжимая в себя, пока между ними не осталось ни миллиметра.       Толпа взорвалась. Не от гнева, не совсем. Это было скорее коллективной детонацией звука, рёвом потрясения, смятения и, из некоторых секторов, восторженного хаоса. Слизеринцы кричали. Гриффиндорцы кричали. Учителя определённо что-то кричали, успокаивая и разгоняя студентов, где-то на заднем плане, хотя ни одна из девушек их не слышала. Всё это не имело значения. Было только это. Губы Элары, движущиеся навстречу губам Гермионы. Руки Элары, крепко обвившие талию Грейнджер. Сердце Элары, бьющееся о её грудь, быстрое, яростное и живое. Когда они наконец оторвались друг от друга, задыхаясь, смеясь, дрожа, Элара не убрала лба ото лба Гермионы. Не убрала рук с её талии. Держала её близко, будто отпустить означало разрушить чары. — Ну, — выговорила Гермиона, и голос её дрожал от смеха, радости и чистой, всепоглощающей правильности этого мига. — Кажется, они заметили. Смех Элары был ярким, удивлённым и совершенно свободным. — Хорошо. — Хорошо? — Я хотела сделать это уже несколько недель. — Элара отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть на неё, по-настоящему посмотреть: тёмные глаза мягкие, тёплые и полные всего, что она никогда не могла высказать словами. — Я хотела, чтобы все знали. Хотела перестать прятаться. Я хотела… Она сглотнула. — Я хотела целовать тебя, когда захочу, где захочу, не думая о том, кто смотрит. Сердце Гермионы сжалось. — А теперь? Элара ухмыльнулась, той самой острой, ослепительной ухмылкой, от которой у Гермионы переворачивалось в животе с самого начала. — А теперь мне не о чем волноваться. Пусть смотрят. Пусть говорят. Пусть болтают что хотят. Она подалась вперёд и прижала ещё один быстрый поцелуй к губам Гермионы, мягкий, короткий, совершенный. — У меня есть ты. Это всё, что важно.       Позади них хаос продолжался. Флинт стоял с открытым ртом. Пэнси Паркинсон выглядела так, будто проглотила лимон. Драко приобрёл оттенок белого, обычно принадлежавший первому снега. Джинни ухмылялась так, словно только что выиграла пари. А посреди всего этого две девушки стояли, обняв друг друга, не замечая ничего вокруг. Первые снежинки зимы начали падать, хрупкие, белые, слетая с серого неба, точно благословение. Одна опустилась на нос Гермионе. Другая запуталась в тёмных волосах Элары. Гермиона рассмеялась, ярко, радостно и свободно. — Снег, — сказала она. Элара подняла взгляд к небу, к снежинкам, кружащим вокруг них, к девушке в её руках, с которой всё казалось возможным. «Идеально», пробормотала она, и говорила она вовсе не о погоде. Она снова поцеловала Гермиону, на этот раз медленнее, мягче, смакуя. Снег падал вокруг них, словно благословение.